Нина Че – Дурдом. Роман основан на реальных событиях (страница 4)

Вечером сумасшедшую забирают, и мы никогда её больше не видим.

***

Я укладываю детей, прибираю игровую и мою посуду после ужина – няня уходит вечером, а воспитатели работают сутками.

В интернатской группе можно спать по-королевски, в манеже или на батуте, которые прислали с гуманитарной помощью. Не то, что внизу, где приходилось ютиться на стылом скользком подоконнике или на разъезжающихся от малейшего движения стульях в коридоре.

Но я не бросаю старую добрую традицию ночного бдения и каждую Ритину смену на часик-другой спускаюсь к ней в изолятор.

Рита ставит уколы так мастерски, что никто не успевает заплакать.

– Рит, научи меня! – загораюсь я. Не то, чтобы мне было, где применить это умение, просто никогда не знаешь, что может пригодиться в жизни.

– Разве вас не учили в педучилище?

– Уколы – нет, только перевязки учили делать, шины накладывать и детские болезни определять. Я и шапочку из бинтов могу на скорость сделать. Показать?

Подруга смеётся и отрицательно качает головой.

– Белько, я всё вижу! Опять вяжешь на уроке? – слышу я оклик Любови Ильиничны.

– Я же никому не мешаю, – отвечаю я, молотя спицами. – И очень внимательно вас слушаю.

– А если я начну вязать? – она садится за свой стол и артистично перебирает невидимыми спицами, передразнивая меня. Мы хохочем.

– Не вижу проблемы, – говорю я. – Вы же меня знаете: если я перестану вязать, то мы начнём болтать с Наташкой или играть в морской бой, или ногти красить и отвлекать от урока других. Таким образом, будет задействовано человека четыре, а то и шесть. А когда я вяжу, то никто не отвлекается, включая меня.

Теперь уже смеётся Любовь Ильинична. Она машет на меня рукой и больше не пристаёт: несмотря на вязание – а может, именно благодаря ему – у меня твёрдая пятёрка по основе медицинских знаний.

Так я и связала на её занятиях два или три отличных джемпера, один из которых на мне сейчас.

– Ну давай, – Рита набирает в шприц из ампулы и щёлкает по нему ногтем, выгоняя пузырьки.

Мы стаскиваем с Алины колготки.

– Смотри: мысленно делишь полупопие на четыре части и колешь в верхнюю левую. – Рита протирает спиртом левое полушарие попы и ловко тычет в него иглой, быстро давя на поршень. – Поняла? – я киваю. – Если не можешь мысленно, можешь расчертить ногтем, так будет понятнее.

На очереди Кристина. Рита слегка проводит ногтем по её попе, разделяя на зоны, и передаёт шприц мне.

– Теперь давай сама.

Я набираю лекарство, выгоняю воздух, мажу попу, заношу шприц… и понимаю, что не могу воткнуть иглу в живого человека.

– Не бойся, – подбадривает Рита. – Она же парализована ниже пояса и всё равно ничего не почувствует.

Я снова поднимаю шприц… и не могу.

– Ничего, – успокаивает подруга. – В другой раз попробуем, это совсем не сложно.

Она разливает чай, а я бегу к себе проверить детей.

***

Лилька относила грязное бельё в прачечную и на обратном пути завернула ко мне.

Я мою посуду после обеда, а она вытирает её полотенцем насухо.

Распахивается дверь, и Лариса Петровна прямо с порога орёт:

– Лилька! Ты что это тут делаешь? Заняться нечем? А ну марш к себе в изолятор! А окна на хрена распахнули? – завхоз быстро пересекает игровую по диагонали и с треском захлопывает огромные створки.

Я перевожу взгляд на Лилю, ожидая ответа, но та съёживается и послушно тянется к двери.

– Здравствуйте, Лариса Петровна. Лилию Владимировну пригласила я, чтобы она помогла мне с уборкой, – ледяным голосом говорю я, чеканя каждое слово. – Моя няня на больничном. Это раз. Второе: с какой стати вы хозяйничаете в моей группе?

– Холодно же, – мгновенно сникает кладовщица, как проткнутый шарик.

– Температура в игровой должна составлять не более двадцати четырёх градусов. Я свою работу знаю, а вы идите, и делайте свою! – распаляюсь я, хотя причина моего гнева не столько Крыса-Лариса, склочный характер которой известен всему дурдому, сколько безропотная Лиля.

– Извините, Юлия Борисовна, – бормочет завхоз, аккуратно прикрывая за собой дверь.

– И впредь извольте стучать! – ору я вслед и оборачиваюсь к подруге:

– Ты что, овца? Почему ты позволяешь какой-то хамке так обращаться с собой?!

– Ну, она вроде как моя начальница, – оправдывается та.

– И это даёт ей право вытирать об тебя ноги??

Лилька виновато пожимает плечами и торопится в изолятор, цепляя в коридоре пустой мешок из-под белья.

– Ну всё, теперь тебе хана! – смеётся Рита. – Ты её знаешь, она любого с дерьмом съест.

Остыв, я тоже немного переживаю, хотя мне Крыса-Лариса и не начальник.

Рита демонстрирует новенькую, девочку лет пяти.

– Что с ней?

– Как минимум ДЦП и астма.

– А чем её лечат?

– Это ничем не вылечить, да мы и не больница. Мы просто оказываем паллиативную помощь, – Рита поясняет:

– Облегчаем страдания, насколько возможно.

– Думаешь, им больно?

Рита кивает:

– Думаю, они страдают физически.

– Тогда зачем их мучить? Они безнадёжны, ещё и страдают! Вон Лена с грыжей могла раза два умереть, а вы её всякий раз откачивали. Зачем? Пусть бы ушла спокойно.

– Я всё понимаю и согласна с тобой. Но только не в мою смену! Скажут потом, что у Маргариты Наильевны в смену часто мрут.

– Обидно, сколько денег государство тратит впустую, когда можно было помочь тем, кому действительно можно. Например, дэцэпэшников реабилитировать.

– Ну эти то-тоже люди.

– Ну как сказать: в прямом смысле слова их нельзя считать людьми, ведь человек – это разумное социальное существо, обладающее членораздельной речью, а посмотри на них – у них нет разума, не говоря уже о речи. Они только с виду напоминают людей.

– Мне кажется, дело не в том, люди ли они. Дело в том, люди ли мы.

Некоторое время я наблюдаю, как Рита готовит лекарство и хлопочет по изоляторному хозяйству, и бегу проверить своих. В группе тихо – все спят. Обхожу кроватки, принюхиваясь: никто не обгадился.

В голову мне приходит новая мысль, и, вернувшись в изолятор, я говорю:

– Мне нравятся принципы гуманности, даже если они противоречат рациональности, как в нашем случае. Только почему эта гуманность касается лишь тех, кто похож на людей, пусть даже только с виду? Любая собака умнее любого обитателя изолятора – она реагирует на голос, радуется, обижается, проявляет эмоции. У того же Гены отсутствуют простейшие инстинкты, он не реагирует вообще ни на что! При этом Гену государство окружает заботой, а собаку можно запросто ударить или «усыпить», и тебе ничего за это не будет! Что это вообще за лингвистические эрзацы: «усыпить» вместо убить? Почему бы нам не набраться смелости называть вещи своими именами? Усыпить – это значит УБИТЬ, а вовсе не поставить волшебный укольчик и нежно убаюкать, спев колыбельную!

– Думаю, в глубине души нам стыдно, вот мы и подменяем слова, чтобы заглушить совесть и не испытывать чувства вины, – отзывается Рита задумчиво. – Мясо коровы мы тоже называем говядиной, хотя такого животного, как говядина, не существует. Просто нам жалко коров, которые спасали от голодной смерти целые семьи.

Я вспоминаю бабушкину Зорьку с её печальными кроткими глазами, грустными влажными вздохами и длинными белёсыми ресницами. Есть корову и вправду ужасно: «отрежьте мне спину коровы, пожалуйста…». Бррр! Никогда больше не буду есть говядину!

– А войны? Любая война – зло и смерть, об этом знают даже дети. Поэтому мы подменяем её словами «интернациональный долг». Что это за долг такой – убивать людей, да ещё и в другой стране? И тех, кто это делает, у нас называют героями и воинами-интернационалистами, хотя они убийцы.

– Почему же убийцы? – Рита поворачивает ко мне удивлённое круглое лицо.