Нин Горман – Эш и Скай. Когда небо обращается в пепел (страница 11)
– Не знаю, делает ли это меня сильной, но благодаря вам я верю, что все будет хорошо.
Подбирая слова, я ласково глажу большим пальцем ее морщинистую руку.
– Знаете, мисс Паркс, пусть у вас не было детей, для меня вы стали чудесной матерью.
– И ты станешь такой для своего малыша, моя чудесная Скай. Не сомневайся в этом.
Я слышу, как дрожит ее голос, и этого хватает, чтобы довести нас обеих до слез. Мы сидим, держимся друг за друга, смотрим на наши переплетенные пальцы. Тихие слезы мисс Паркс прячутся в ее морщинах – из скромности, я полагаю. Широкая улыбка полна искренности, и такой образ мисс Паркс – взволнованной матери – навсегда запечатлевается в моей памяти.
– Флэшбек – Моя кровь
Дождь и ветер хлещут меня по лицу, пока я как одержимый кручу педали. В ночи звенит смех Зака, и я оборачиваюсь посмотреть, не отстал ли он. Чтобы отпраздновать победу Нью-Олбани над Эвансвиллом в бейсбольном матче, мы пробрались на заброшенный кожевенный завод на Сильвер-стрит – покурить и выпить пива. И как всегда, время пролетело слишком быстро, так что бабушка точно меня убьет. Я уже представляю, как она по привычке сидит на качелях – своем вечернем посту – и подбирает выражения покрепче, чтобы потом припечатать меня, рассказывая, как неразумно я себя веду. Хотя на мой взгляд, нет ничего разумнее, чем провести вечер с лучшим другом. Мы обсуждаем, как изменим мир, я слушаю, как он играет, мы дурим и прикалываемся.
Зак уже девять месяцев встречается с Сибилл. Все началось прошлым летом, когда она пригласила нас на две недели к своей тете, которая жила за городом. Однажды утром Зак разбудил меня – потому что уже перевалило за полдень, а я все еще валялся в постели, – и мне хватило одного взгляда на друга, чтобы понять: это случилось. Он наконец решился ее поцеловать.
С тех пор мы трое стали неразлучны, но все-таки у нас с Заком случались моменты только для нас двоих.
Учитывая погоду, мы вполне могли бы посидеть в тепле – в моей берлоге или у него дома. Но вместо этого отправились искать приключения на свою голову.
Должен признать, что на этот раз мы действительно забыли о времени. Я ускоряюсь не только для того, чтобы обогнать Зака и выиграть гонку, но потому, что чувствую себя виноватым – опять я злоупотребил бабушкиным терпением. Если я гуляю, она не ложится спать, пока не убедится, что я вернулся целым и невредимым, – наверное, так и не смогла смириться с тем, что мой отец не вернулся после того, как я родился.
Когда я заворачиваю за угол и выезжаю на свою улицу, то вижу, как на стенах окрестных домов пляшут огни мигалок. Я не сразу начинаю волноваться – пока не понимаю, что это огни скорой помощи. Ноги сбиваются с ритма, велосипед замедляет ход, а я пытаюсь разглядеть, перед каким домом стоит скорая.
Ужасная правда обрушивается на меня всей своей тяжестью, и я снова ускоряюсь, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, едет за мной Зак или нет. Подлетаю к дому и спрыгиваю с велосипеда, не удосужившись притормозить, – быстрее, быстрее бежать к крыльцу.
Миссис Мерфи, наша соседка, перехватывает меня на полпути и не дает пройти дальше:
– Эш, не ходи туда, останься.
Я толкаю ее – пусти! – но миссис Мерфи упрямо хватает меня за рукав, повторяя, чтобы я остался с ней и подождал на улице.
Через несколько секунд к нам подходит Зак, встревоженный не меньше моего. Воспользовавшись тем, что миссис Мерфи отвлекается на него, я выскальзываю из ее хватки и бросаюсь к носилкам, на которых лежит моя бабушка.
– Бабушка! Бабушка!
– Пожалуйста, отойдите.
– Что с ней? Куда вы ее везете?
Миссис Мерфи снова пытается меня оттащить, чтобы я не мешал парамедикам работать, но я продолжаю засыпать их вопросами. Отвечать они не спешат, но один спрашивает меня:
– Ты член семьи?
– Это моя бабушка!
Парамедик смотрит на миссис Мерфи, та кивает, будто слова подростка для него – пустой звук.
– Хорошо, тогда можешь ехать с нами, но постарайся успокоиться, чтобы мы могли позаботиться о твоей бабушке.
Я трясу головой, не желая тратить время на разговоры, и залезаю в чертову карету скорой, чтобы сопровождать бабушку.
Вот уже два часа я меряю шагами коридор. Едва я уехал, Зак позвонил отцу, и тот привез его в больницу. Сейчас они тщетно пытаются меня успокоить. Мне невыносимо быть вдали от бабушки, невыносимо находиться в неведении о том, что с ней. Медики завалили меня вопросами о ней, но сами не ответили ни на один. Я понадеялся, что отец Зака сможет добиться от них информации, но ему они тоже ничего не сказали и отправились брать у бабушки анализы, даже не позволив нам с ней повидаться.
– Не хочешь поесть? – осторожно спрашивает меня Зак.
Хотя мой желудок стонет от голода, вряд ли я смогу что-нибудь проглотить. Зак знает об этом, он просто хочет как-то меня отвлечь. Я мысленно составляю список людей, которые на меня рассчитывают. Бабушка, разумеется, на первом месте. И я ее подвел.
– Дерьмо.
Я бью кулаком стену с такой силой, что на белой штукатурке остаются красные следы.
– Молодой человек! – возмущенно вопит кто-то на другом конце коридора.
– Все в порядке, я разберусь, – тут же вмешивается отец Зака.
Медсестра, наверное, много повидавшая за годы работы, быстро теряет ко мне интерес.
– Возьми себя в руки, дружище. Если ты покалечишься, это делу не поможет.
– Я больше не могу, Коул, я хочу ее увидеть.
– Знаю, Эш.
– Прошу прощения.
Мы одновременно оборачиваемся: к нам направляется неприятный на вид доктор. Судя по замкнутому лицу, новости у него нерадостные, и я готовлюсь к худшему.
– С ней все хорошо? – спрашиваю я.
– Мы ее стабилизировали. В результате падения она получила незначительные повреждения, которые заживут довольно быстро.
– Господи, спасибо… – невольно вырывается у меня.
По телу проходит волна облегчения, но выражение лица доктора снова пробуждает во мне тревогу. Он еще не все сказал.
– Мне очень жаль, но, к несчастью, я не знаю, как иначе сообщить об этом… У пациентки обнаружена глиобластома. Это агрессивная опухоль мозга.
– Но вы же можете ее вылечить?
Его молчание и то, как он отводит взгляд, говорит само за себя. Это худший из ответов.
– На данной стадии заболевания, с учетом почтенного возраста мисс Уокер, шансы на выздоровление крайне малы. Оперативное вмешательство не рекомендовано. Мы подержим ее под наблюдением, чтобы провести еще несколько анализов и узнать больше о ее состоянии.
– И сколько ей осталось?
– Сложно сказать…
Сказать тебе сложно? Это сложно услышать, придурок. Меня трясет от страха и гнева.
– СКОЛЬКО ЕЙ ОСТАЛОСЬ?
Я вижу, как губы врача медленно произносят слова приговора…
– В самом благоприятном случае десять месяцев.
Десять. Гребаных. Месяцев.
Такое чувство, будто небо рухнуло мне на голову. Горло сжимается, вокруг все плывет. Я не осмеливаюсь смотреть ни на мистера Харрингтона, ни на Зака. Стою, уткнувшись взглядом в пол, и судорожно пытаюсь вдохнуть.
– Поскольку, по твоим словам, у тебя нет других близких родственников, мы уведомили социальные службы… – Врач запинается и заглядывает в свои записи. – …Эшли. Не переживай, о тебе обязательно позаботятся.
Я вскидываюсь, потрясенный тем, что услышал.
– Даже не думайте, что я… – Я не помню себя от возмущения.
– О нем есть кому позаботиться. Сегодня он может остаться у нас, – вмешивается мистер Харрингтон, кладя руки мне на плечи.
– Такие вопросы вам нужно обсуждать не со мной. Сотрудник социальной службы скоро приедет. Мне очень жаль. Прошу меня извинить…
Я начинаю пятиться. Не может быть, чтобы все это было правдой. Я не хочу, чтобы сюда заявились социальные службы и увезли меня еще дальше от бабушки. Не хочу, чтобы она болела. Не хочу, чтобы она умерла… Не хочу… Шаг за шагом я отступаю, пока не натыкаюсь на пустую каталку, которая чуть не сбивает меня с ног. Металлический грохот звучит эхом того грохота, с которым рассыпается моя жизнь.
Все смотрят на меня, и грудь словно стискивает обруч. Я не могу дышать. Зак дергается ко мне, но я уже встаю.
Это все происходит на самом деле. Мне не сбежать.