Niliani Majer – Кровавый вальс (страница 4)
Я взяла складной нож из бардачка и разрезала скотч. Внутри, на мягкой упаковочной бумаге, лежала книга. Старая, в кожаном переплёте с потёртым золотым тиснением.
Книга сама раскрылась на определённой странице.
Рука сама потянулась к щеке, к тому месту, где двадцать лет назад прикоснулась окровавленная перчатка. И тогда я увидела надпись. Она была сделана внизу страницы, прямо под раковиной. Не чернилами. Чем-то тёмным, бурым, подсохшим. Чем-то, что пахло медью даже сейчас. Всего одно слово, выведенное изящным, каллиграфическим почерком.
Глава 4. Марк
Мир за окном автомобиля струился акварельными разводами. Фонари расплывались в ночи жёлтыми мазками, красные огни стоп-сигналов впереди пульсировали, как раскалённые угли. Я вдыхал симфонию мегаполиса: басовитый гул двигателя – виолончель, пронзительный визг тормозов где-то вдали – флейта-пикколо, ритмичный стук дворников – метроном, отсчитывающий время до начала действа.
Мои пальцы в тонких кожаных перчатках отбивали такт на руле. Левая рука чувствовала лёгкую, приятную вибрацию – эхо от работы с Лизой.
Я свернул на набережную. Ветер с залива нёс с собой аккорды солёной прохлады и запах водорослей – сложный, оливково-зелёный аккомпанемент. Я припарковался в тени ржавого дока, выключил двигатель. Тишина нахлынула сразу, оглушительная, но не пустая. Она была наполнена музыкой ночи: шепотом волн, скрипом старых канатов, свистом ветра в ажурных металлических конструкциях. И тут я услышал её. Сначала лишь отдалённый, чёткий ритм. Стук каблуков по деревянному настилу пирса. Уверенный, отточенный, как малый барабан.
Я вышел из машины, сливаясь с тенями. Воздух обжог лёгкие холодом. Я стал призраком, скользя между громадами контейнеров, мои шаги бесшумно поглощались влажным асфальтом. И вот она. Моя «Звёздная ночь». Натали Рейнольдс. Она танцевала. Одна, под низким, тяжёлым небом. Её силуэт вырисовывался на фоне свинцовой воды – хрупкий, невесомый, почти нереальный. Каждое движение было резким, полным грации и скрытой силы. Каждое пируэт рвало ткань ночи ослепительными белыми всполохами. Она была живым воплощением энергии Ван Гога, его вихреобразных мазков.
Я замер, наблюдая. Это было совершенство. Музыка её тела была сложной симфонией. Шуршание трико – нежное сопрано. Удары пуантов о дерево – стаккато. Её дыхание, парящее белым облачком, – тихий, задумчивый гобой. Я закрыл глаза, позволяя этой симфонии омыть меня. Я видел цвета. Её кожа излучала мягкий, фарфорово-голубой свет. Её тёмные волосы – глубокий, бархатистый индиго. А страх… пока ещё лёгкий, подсознательный… витал вокруг неё едва заметным фиолетовым ореолом. Прекрасный контраст. Пора.
Я двинулся вперёд. Мой чёрный плащ не шелестел, он был частью ночи. Я подобрался совсем близко, оставаясь невидимым. Она закончила движение, замерла в красивой позе, грудь вздымалась от усилия. Я мог разглядеть каждую деталь: капли пота на виске, тонкую линию шеи, упрямую складку в уголках губ. Она потянулась за бутылкой с водой. Именно в этот миг я вышел из темноты. Моё движение было стремительным и точным. Она не сразу меня заметила, поглощённая своими мыслями. Потом её взгляд скользнул по мне. Сначала любопытство, затем – настороженность. Фиолетовый ореол вокруг неё сгустился, заколебался.
– Эй, – сказала она, и её голос прозвучал высокой, чистой нотой, слегка дрожащей. – Вы кого-то ищете?
– Да, – ответил я голосом, который звучал как тёплый, густой бархат. Голосом, не вызывающим тревоги. – Я искал вдохновение. И, кажется, нашёл его. Я сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Она инстинктивно отступила.
– Мне пора, – сказала она резко, пытаясь обойти меня.
– Подождите, – я мягко преградил ей путь. – Ваш танец… он потрясающий. Это ваша собственная хореография?
Лёгкая лесть сделала своё дело. Тревога на секунду отступила, уступив место профессиональной гордости. Фиолетовый свет чуть померк, в нём проглянули жёлтые блики любопытства.
– Да, это… это моя собственная работа, – она смутилась. Щёки порозовели – тёплые, персиковые мазки на фарфоровом холсте.
– Гениально, – сказал я искренне. – Абсолютная гармония формы и содержания. Вы превращаете боль в красоту. Это и есть высшее искусство.
Я видел, как она колеблется. Страх и желание быть признанной боролись в ней. Искусство побеждало. Как оно всегда побеждает.
– Спасибо, – она улыбнулась неуверенно. – Но правда, мне уже пора.
Она снова попыталась уйти. На этот раз я не стал её останавливать словами. Когда она резко отпрыгнула в сторону, я действовал мгновенно. Моя рука в перчатке вынырнула из складок плаща. В ней был небольшой распылитель. Я поймал ритм её дыхания и в момент короткого, испуганного вдоха распылил облачко прямо перед её лицом. Мой собственный состав. Быстрый, эффективный. Он пах озоном – серебристо-синий аромат. Эффект был мгновенным. Её веки дрогнули, взгляд остекленел. Она вздохнула, и её глаза расширились от шока. Она попятилась, подняла руку, но движения стали замедленными, неуклюжими. Фиолетовый страх вокруг неё взорвался ослепительной вспышкой. Её рот приоткрылся для крика, но издал лишь тихий, сиплый выдох.
– Шшшш, – прошептал я, мягко подхватывая её падающее тело. – Не бойтесь. Страх – это лишь краска. Всего лишь краска на палитре. Вы войдёте в вечность.
Она была лёгкой, как пушинка. Её глаза закатились, пытаясь сфокусироваться на моём лице, но уже ничего не видели. В них читался лишь животный, немой ужас. Прекрасный, сырой, первозданный материал.
Я отнёс её к машине. Багажник был подготовлен: мягкий матрас, чистое бельё. Я уложил её с почти религиозной бережностью. Её лицо было бледным, безмятежным. Теперь она была похожа на спящую принцессу. Но эта сказка будет тёмной. Я закрыл багажник. Тишина снова воцарилась вокруг, но теперь она была иной. Насыщенной. Звенящей от только что случившегося. Воздух всё ещё вибрировал от её последнего, несостоявшегося крика – короткая, обрывающаяся сиреневая нота.
Я сел за руль, завёл двигатель. В зеркале заднего вида мои глаза блестели. Цвета вокруг стали ещё ярче, ещё насыщеннее. Каждая деталь мира была видна с кристальной чёткостью. Я чувствовал прилив творческой энергии, такой мощный, что от него слегка дрожали кончики пальцев. Это был кайф. Наркотик, сильнее любого другого. Катарсис творения. Абсолютная власть над плотью, над жизнью, над смертью.
Я повёз её в студию. Мою священную обитель. Заброшенная церковь на окраине. Я приобрёл её давно и потратил месяцы на обустройство. Здесь, под высокими сводами, где когда-то витали молитвы, теперь будет рождаться новое божество. Божество Плоти и Искусства. Я внёс её внутрь на руках. Моё сердце пело. Воздух в церкви был прохладным, пахшим старым камнем, пылью и… антисептиком. Я прошёл через бывший неф, мимо полок с материалами, к алтарной части. Здесь я оборудовал операционную. Не клинически-белую, нет. Эстетичную. Хирургический стол из нержавеющей стали, отполированный до зеркального блеска, стоял в центре. Рядом – тележка с инструментами. Мои кисти. Десятки скальпелей, хирургических ножей, пил, распорок – каждый на своём месте, сияя под лучами мощных галогеновых ламп. На стенах висели репродукции «Звёздной ночи» и мои собственные наброски, подробные анатомические схемы, фотографии Натали в движении.
Я уложил её на стол. Она тихо застонала, начала приходить в себя. Веки её задрожали.
– Скоро, звёздочка, скоро, – прошептал я, поглаживая её щёку тыльной стороной пальца. Её кожа была прохладной и удивительно нежной. Идеальный холст.
Я отошёл, чтобы подготовиться. Снял плащ и пиджак. Повязал кожаный фартук. Тщательно, с наслаждением вымыл руки, обработал их антисептиком. Надел стерильные перчатки. Каждый жест был частью ритуала. Каждый звук – щелчок застёжки, шуршание перчаток – отзывался в тишине церкви торжественным эхом.
Она проснулась. Первым пришёл страх. Я видел, как он накатывает на неё волной. Её глаза метались, пытаясь понять, осмыслить это место, эти инструменты, меня. Они остановились на мне, и в них читался немой вопрос, мольба, отрицание. Она попыталась пошевелиться, но я уже зафиксировал её ремнями – мягкими, кожаными, но неумолимыми.
– Нет… – это был первый звук, хриплый, сорванный. – Пожалуйста… нет…
– Тише, тише, – сказал я мягко, подходя к столу. Я взял со столика шприц. – Это всего лишь адреналин с легким миорелаксантом. Ты не должна засыпать. Ты должна видеть. Чувствовать. Ты должна быть частью процесса. Искусство требует присутствия.