Niliani Majer – Кровавый вальс (страница 3)
Я надел чёрный хирургический фартук. Перчатки. Всё готово. Место – заброшенная церковь. Высокие своды напомнят небо.
Сегодня ночью Натали танцует последний раз. Её пирс не охраняется. Тихий туманный вечер… идеальный фон для начала.
– Не бойся, – мысленно успокаиваю я её, настраивая иглу с люминесцентной нитью. – Твой страх лишь добавит глубины произведению. Твоё тело станет вечностью. Твоя красота не увянет.
Я уже вижу композицию: грудная клетка, рассечённая по спирали. Раскрытая «небесная сфера». Ребра – всполохи тёмных кипарисов. Люминесцентные нити, вшитые в мышечную ткань, создадут вихри звёзд. Кипарисовое колесо вместо головы – апогей, кульминация. Кровь… алая река будет свободно стекать по чёрному камню, создавая контрастные брызги. Жизнь, превращённая в искусство. Мимолётное, ставшее бессмертным.
Смотрю на часы. Осталось четыре часа. Волнение художника перед премьерой. Приятное, щекочущее нервы волнение.
– Скоро, Натали. Скоро ты обретёшь подлинное бессмертие.
Ветер за окном воет синим воем. Вихрь начинается. Кровавый вальс продолжается. И я его дирижёр.
Глава 3. Эмилия
«Правда режет больнее самого острого скальпеля.»
Офисный свет люминесцентных ламп резал глаза, безжалостный и плоский. Он выбеливал лица до цвета старой бумаги, не оставляя места полутонам, тем самым серым зонам, где обычно и пряталась правда. Я отвела взгляд к окну. За стеклом, в густеющих сумерках, город тонул в сизой дымке. Фонари зажигались, их размытые световые пятна напоминали расплывшиеся капли жёлтой акварели на мокром асфальте. Но даже здесь, в относительной тишине своего кабинета, я всё ещё чувствовала её. Смерть. Запах въелся в волосы, в кожу, в ткань плаща. Сладковато-приторный, с кислинкой разложения и неизменным металлическим душком меди. Он висел в ноздрях упрямым шлейфом, смешиваясь с ароматом холодного кофе и старой пыли. Я зажгла ароматическую свечу – бергамот и кедр, – но это не помогало. Запах крови был сильнее. Он всегда был сильнее.
Передо мной на столе лежало досье Лизы Морган. Улыбающаяся, жизнерадостная девушка с рыжими кудрями и веснушками на носу смотрела с фотографии. Талантливая художница-авангардистка, подающая надежды. А рядом – фотографии с места преступления. Те же черты, искажённые немым криком ужаса. Тело, превращённое в ужасающий букет. Лепестки плоти. Стебли цветов, пронзившие плоть.
Я провела пальцами по вискам, пытаясь выдавить из себя навязчивый образ. Но он был выжжен на сетчатке.
Мои пальцы, всё ещё в чёрных перчатках с обрезанными кончиками, скользнули по списку вещей, найденных при девушке. Ключи, телефон, кошелёк, пачка визиток с её работами… Тюбик краски «кадмий жёлтый средний», выпавший из кармана пальто. Я взяла его в руки. Пластик был холодным. Я непроизвольно сжала его, и краска, засохшая у горлышка, хрустнула. Лёгкая волна тошноты ударила в меня – не от запаха, а от лжи. Лжи этого предмета. Он был здесь, но его не должно было быть. Он был частью картины, которую кто-то выстраивал. Я отбросила тюбик, и он покатился по столу, оставляя за собой слабый жёлтый след.
Моё внимание привлекла визитка, прикреплённая к протоколу осмотра. «Галерея „Хронос“». Та самая, где Лиза Морган выставлялась за неделю до смерти. Я закрыла глаза, и картина с поля снова навалилась на меня. Идеальные разрезы. Хирургическая точность. Цветы, вплетённые в мышечную ткань с почти ботанической аккуратностью. Это не была ярость. Это не было хаотичное насилие. Это был… процесс. Тщательный, выверенный, почти любовный. И тогда до меня дошло.
Я резко открыла глаза и снова схватила список.
– Нет, – прошептала я себе. – Его нет.
Я перечитала список ещё раз, пробежалась глазами по описи. То, что я искала, должно было быть там. Обязано. Но его не было. Никаких инструментов. Ни скальпелей, ни резаков, ни хирургических ножниц. Ничего, что могло бы сделать эти идеальные, чистые разрезы. Тот, кто это сделал, унёс свои инструменты с собой. Как художник, бережно упаковывающий кисти после сеанса. Холодная ползающая мурашка пробежала по моей спине. Он не просто убил её. Он работал с ней. И он был настолько уверен в себе, настолько спокоен, что не бросил, не забыл, не запаниковал. Он просто забрал свои кисти и ушёл.
В ушах зазвенело. Воздух в кабинете стал густым, тяжёлым. Я почувствовала знакомое давление в висках, предвестник того, что мой дар готовился выйти на сцену против моей воли. Я пыталась бороться, сделать глоток ледяного кофе, но вкус меди на языке стал только ярче.
Тишину в кабинете разорвал оглушительный гул в ушах. Свет люминесцентных ламп поплыл, расплываясь грязными пятнами. Я с силой зажмурилась, вцепившись в край стола, стараясь подавить накатывающую тошноту. Это был срыв. Паническая атака. Усталость. Что угодно, только не это. А потом пришел запах. Сначала едва уловимый, словно воспоминание. Масляная краска. Льняное масло. Пахло мастерской моего отца. Пахло моим детством. Запах крепчал, наполняя кабинет, вытесняя всё. К нему примешалось что-то ещё. Медь. И сладковатый, знакомый до тошноты аромат свежесрезанных роз. Нет. Нет, нет, нет. Я медленно, как во сне, подняла голову. И он был там.
В дальнем углу кабинета, которого секунду назад не было. Высокий, большеглазый, с длинными изогнутыми ножками. Старый папин мольберт. На нём была картина, прикрытая чёрной тканью. Это не было реальным. Этого не могло быть. Но я видела его. Чувствовала исходящий от него холод. Запах краски и роз стоял удушающей стеной.
Словно движимая не своей волей, я поднялась из-за стола. Пол под ногами казался зыбким, ноги были ватными. Я сделала шаг. Потом другой. Каждый шаг отдавался в тишине глухим стуком, хотя я ступала на цыпочках. Я приблизилась к мольберту. Рука сама потянулась к чёрной ткани. Пальцы в перчатках коснулись грубой материи. Я дёрнула ткань на себя. Она упала бесшумно. И я закричала. Закричала беззвучно, потому что воздух застрял в горле комом ледяного ужаса.
Это была картина. «Подсолнухи» Ван Гога. Но не репродукция. Это была Лиза Морган. Её лицо, застывшее в предсмертном крике, было вмонтировано в центр полотна. Её кожа, снятая с тела и натянутая на подрамник, всё ещё сохраняла телесный оттенок. А из её открытого рта, из глазных впадин, из разрезов на щеках прорывались наружу, тянулись к невидимому солнцу стебли подсолнухов. Настоящих. Их ярко-жёлтые лепестки были забрызганы алым. Краска? Нет. Кровь. Она сочилась по холсту, медленно, густо, образуя толстые, глянцевые наплывы. Картина была живой. И она дышала. Запах исходил от неё – сладкий, гнилостный, цветочный.
Я отшатнулась, споткнулась о ножку стула и рухнула на пол. Я ползла назад, к своему столу, не в силах оторвать взгляд от этого кошмара. Спину пронзила ледяная волна паники. Это не было реальным. Этого не могло быть. И тогда картина заговорила. Голосом моего отца.
– Эмилия… – прошептала она, и губы Лизы на холсте шевельнулись. – Почему ты спряталась? Выходи, мышка. Выходи и посмотри на мой шедевр.
Я вжалась в ножки стола, зажмурилась, судорожно глотая воздух.
– Уйди, – просипела я. – Тебя нет.
– Я всегда с тобой, – пропела картина голосом, который теперь стал бархатным, знакомым до слёз. Голосом Хирурга.
– Ты часть искусства. Моё величайшее полотно. Я готовил тебя для этого двадцать лет.
Я ощутила прикосновение. Тёплое, липкое. По моей щеке провели пальцем в перчатке. Я дико вскрикнула и рванулась в сторону, ударившись головой о стену. Перед глазами поплыли тёмные пятна.
Когда я снова смогла сфокусировать взгляд, мольберта в углу не было. Кабинет был пуст. Гудел процессор моего компьютера. Свет люминесцентных ламп снова лился с потолка, ярый и беспощадный. Я сидела на полу, прислонившись к стене, вся дрожа. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. Я обхватила голову руками, стараясь унять дрожь. Галлюцинация. Слуховая и визуальная. Психиатры предупреждали, что это может случиться. ПТСР. Слишком сильное напряжение.
Я медленно поднялась на ноги, опираясь на стол. Кофейная чашка лежала на боку, и тёмная лужица растекалась по бумагам. Я сделала несколько глотков воды из бутылки, но во рту всё равно стоял вкус крови и масляной краски. Мне нужно было уйти отсюда. Сейчас же.
Я схватила плащ и сумку, почти выбежала из кабинета. В коридоре всё было как обычно. Никто ничего не заметил. Я почти бежала по коридору, не отвечая на вопросы коллег. Мне нужно было на воздух. На холодный, осенний, грязный, но реальный воздух.
Я выскочила на улицу и прислонилась к холодной кирпичной стене здания, делая глубокие, прерывистые вдохи. Моросил мелкий, противный дождь. Он пах влажным асфальтом и выхлопными газами. Славно пах. Реально. Ледяное предчувствие снова сжало мне горло.
Я села в машину, но не завела мотор, просто сидела, глядя на руль, на котором мои пальцы в перчатках с обрезанными кончиками сжимались в белые узлы. И тогда я заметила.
На пассажирском сиденье лежала небольшая, плоская картонная коробка. Аккуратная, чистая. Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной силой. Я точно помнила, что там ничего не было. Я заперла машину.
Я осторожно, как сапёр, потянулась к коробке. На ней не было ни маркировок, ни адреса. Только моё имя, написанное от руки изящным, каллиграфическим почерком. Чёрными чернилами. Руки дрожали.