Niliani Majer – Кровавый вальс (страница 2)
Мои пальцы задрожали. Дар, который обычно приносил только боль, сейчас пел. Он наткнулся на нечто уникальное – не на желание скрыть истину, а на фанатичную веру в неё. Чистая, ясная нота среди хаоса лжи. Художник верил в то, что делал. Абсолютно, беспрекословно верил.
Я подняла голову и осмотрела место преступления. Ни следов борьбы. Ни признаков насилия кроме самого… произведения. Он привез ее сюда, уложил на этот постамент и…творил. С любовью. С вниманием к каждой детали.
– Нашли что-то? – Харпер стоял рядом, записная книжка в руках.
– Он не маньяк в обычном понимании», – сказала я, все еще ощущая ту чистую ноту. – Он художник. Он верит, что делает что-то прекрасное.
Харпер фыркнул.
– Прекрасное? Грей, он вырезал у нее внутренние органы и заменил их цветами! – я посмотрела туда, куда он указывал. Действительно, в районе живота зияла пустота, заполненная стеблями подсолнухов. Но это было сделано… идеально. С математической точностью.
– Он оставил послание, – заметила я, указывая на небольшую табличку у изголовья. Изящный медный шильдик с гравировкой:
Холодная дрожь пробежала по спине. Опус 1. Значит, будут другие. Этот… этот художник только начал.
Внезапно ветер донес до меня новый запах. Не смерть. Не разложение. Масляная краска. Свежая, только что открытая банка. И что-то еще… что-то знакомое. Мята. Я резко обернулась, пытаясь всмотреться в линии деревьев. Туман клубился между черными стволами, создавая движущиеся тени. И на мгновение мне показалось, что я вижу фигуру. Высокую, стройную, одетую в темное. Стоящую совершенно неподвижно и наблюдающую. Наши взгляды встретились. Я не видела лица – только силуэт. Но почувствовала. Волну… чего? Не лжи. Не правды. Признания. Понимания. Как будто этот незнакомец видел меня насквозь. Видел мои детские страхи. Видел мой дар. Видел ту часть меня, которая сбегала от Хирурга, но так и не смогла убежать от себя.
Он поднял руку. Не угрожающе. Почти приветственно. И затем растворился в тумане, словно его и не было. Я стояла, застывшая, кожей чувствуя его взгляд на себе. Этот человек…он знал меня. И я, чувствовавшая любую ложь, не могла ощутить от него ничего, кроме абсолютной, пугающей истины его убеждений.
Харпер что-то говорил, но его слова тонули в оглушительном гуле ярости, поднимавшейся во мне из самой глубины. Ледяной страх, сковывавший меня годами, дал трещину – и сквозь него хлынула адреналиновая лава. В ушах стоял не звон, а тишина абсолютной решимости. Сердце билось ровно и сильно, как молот по наковальне, выковывая новую меня.
Он начинал свой кровавый вальс. И я только что получила приглашение на танец.
Но я больше не была испуганной девочкой под столом. Он ошибся. Он думал, что играет с жертвой. Он не понял, что разбудил охотника.
Я посмотрела на окровавленные подсолнухи, на застывшее лицо жертвы, на идеальные разрезы, и меня окончательно перемкнуло. Всё внутри сжалось в один тугой, стальной узел. Страх испарился, оставив после себя лишь обжигающую, кристально чистую ненависть.
Этот человек не просто убивал. Он делал это с любовью. И это понимание было не самой ужасной правдой. Оно было моим оружием. Теперь я знала, с чем имею дело. И я была готова ответить ему той же монетой.
Глава 2. Марк
Мир – это симфония, которую слышат лишь избранные. Для обывателей скрип двери – это просто скрип. Для меня – это охристый зигзаг, рассекающий воздух. Шум дождя – не монотонный шум, а струящийся аквамарин, на котором пляшут серебряные блики. А гул города – это низкая, фиолетовая нота, фундамент, на котором строится всё остальное. Но всё это – лишь фон. Мёртвый, несовершенный фон.
Я смотрю на репродукцию «Звёздной ночи» Ван Гога, висящую передо мной. Застывшие мазки. Мёртвые краски. Они лишь напоминают о том, чего не хватает истинному искусству – пульсации. Дыхания. Той самой жизни, что даёт только плоть.
Я закрываю глаза – и вспоминаю Лизу. Мои первые «Подсолнухи». Её кожа на закате звучала чистым, прозрачным ля-мажором, а её смех оставлял в воздухе золотисто-коричневые завитки, пахнувшие ванилью и амброй. Она не подозревала, что станет частью вечности.
– Вы прекрасны, знаете? – сказал я ей тогда, вдыхая этот дивный аромат, эту музыку, что витала вокруг нее. Она смущенно улыбнулась, и в улыбке той прозвучала лёгкая, наивная нота. Она не слышала фальши в моих словах. Не видела, что я уже выбрал её. Что её тело станет тем самым холстом, который превзойдёт все творения Ван Гога.
Ночь преображения. Заброшенное поле. Лунный свет лился серебристыми струями, окрашивая высохшие стебли в цвет призрачного серебра. Лиза лежала на деревянном подиуме, который я смастерил специально для неё. Её кожа мерцала под луной, как перламутр. Идеальная поверхность для первого мазка.
Я взял скальпель – инструмент №3 с изогнутым лезвием – и провел им по ключице. Раздался кристальный, шипящий звук, раскрасивший тьму алыми брызгами. Кровь хлынула тёплой волной, наполнив воздух своим металлическим ароматом – бархатная, багровая текстура. Каждый надрез был продуман. Кожа расходилась, обнажая грудную мышцу – рубиновые волокна, трепещущие от каждого моего прикосновения.
Я вплетал стебли свежесрезанных подсолнухов в разрез. Они входили в плоть с приглушенным, влажным звуком – тёмно-зелёные, сочные аккорды.
Лепестки, налитые желтизной, дико контрастировали с солоновато-красной плотью. Совершенство контраста. Её глаза расширились от ужаса. Это было прекрасно. Чистейшая, нефильтрованная эмоция. Живая палитра страха.
– Смотри же, – шептал я, наклоняясь к её лицу, – как твоя преходящая красота становится вечной. Ты искусство.
Перелом ребер прозвучал минорной нотой баса. Глубокая, влажная вибрация. Грудная клетка раскрылась, как бутон. Я аккуратно извлёк верхушку легкого – розовый, подрагивающий бархат в свете луны. На его место уложил пучок подсолнухов. Стебли, пронзающие диафрагму, рождали новый, хрустящий аккорд. Кровь окрашивала лепестки в оранжево-алые оттенки. Совершенство линий. Безупречная гармония.
Когда её сердце остановилось, в воздухе зазвучала длинная, пронзительная синяя нота. Я закрепил медную табличку с надписью:
Через три дня я вернулся на поле на рассвете. Спрятался в зарослях увядших стеблей, в пятидесяти метрах от своего творения. Уже прибыла полиция. Мигалки патрульных машин окрашивали утренний туман в беспорядочные, кричащие вспышки багрянца и ультрамарина. Дисгармония. Они своим грубым присутствием оскверняли момент.
И вот появилась она. Эмилия Грей. Я узнал её сразу. По ауре. Худенькая, с волосами цвета воронова крыла, стянутыми в тугую косу. Она излучала сложную, раздирающую мелодию – резкий диссонанс нот смелости, ужаса и той самой боли, что я помнил по себе. Она шла к месту преступления. Походка уверенная, но пальцы сжаты в кулаки – от них исходили жёлтые, напряжённые вибрации. Она подошла к Лизе и замерла. Я видел, как дрожь пробежала по её плечу. Она чувствовала. Чувствовала правду искусства, скрытую за завесой ужаса.
– Видишь? – прошептал я беззвучно, ощущая, как улыбка растягивает мои губы. – Видишь же, как это прекрасно? – весь её вид говорил – видит.
Её страх был фиолетовым, густым водоворотом, но под ним пробивалось оранжевое, яростное пламя понимания. Она повернулась. Смотрела прямо в мою сторону. Не могла видеть меня в тумане, но… чувствовала? Тот самый дар распознавания лжи, работающий наоборот – ощущение чистой, незамутнённой истины?
Я медленно поднял руку. Не угрожающе. Как художник приветствует коллегу, чьё мнение для него ценно. Пальцы сложились в подобие кисти, которой я провёл по воздуху – воображаемый мазок. Она застыла. Глаза расширились. Она увидела. На мгновение наши взгляды встретились сквозь туман и расстояние. В её серых глазах вспыхнуло осознание – не страха, но признания. Затем я растворился в зарослях, оставив её с этим знанием. Первая нота нашего дуэта была сыграна.
Вернувшись в студию, я чувствовал лёгкую, приятную дрожь в пальцах. Эйфория после удачного вернисажа. Но «Звёздная ночь» требовала нового воплощения.
На экране ноутбука передо мной мелькали профили девушек. Мне нужна была идеальная «модель». Та, чьи вибрации совпадут с вихрями Ван Гога.
И вот – она. Видео: молодая балерина танцует на пустынном пирсе под луной. Её движения – это живое воплощение закрученных линий картины. Серебристо-голубые ноты её смеха. Кожа – фарфорово-бледная, идеальный холст. Имя: Натали Рейнольдс. Двадцать три года. Прекрасна как умирающий лебедь.
– Ты станешь моей «Звёздной ночью», Натали, – прошептал я, чувствуя, как в груди закипает творческое возбуждение. – Мы создадим нечто вечное.
Подготовка – это священный ритуал. Моя студия превратилась в алхимическую лабораторию. Хирургический стол из нержавеющей стали отполирован до зеркального блеска. Инструменты разложены на отдельном столике: скальпели – мои кисти, – нейростимуляторы, химические коктейли для продления сознания, люминесцентные краски на основе фосфора – будущие звёзды. Ультратонкие нити, окрашенные в синие, золотые и черные тона. Особый состав, чтобы кровь оставалась живой, динамичной, стекала ручьями, а не запёкшимися пятнами. И особый предмет – колесо от старой кипарисовой телеги. Оно будет венчать композицию.