Нил Гейман – За темными лесами. Старые сказки на новый лад (страница 69)

Все это совсем недавно подали хозяину на ужин.

– Роскошная пища, как и роскошные женщины, до добра не доводят, – сказал я.

– А о свободе набивать карманы монетами?

Отвернувшись и подняв взгляд к тучам над морем, я пробормотал строку из «Энеиды»:

– О, на что только ты не толкаешь алчные души людей, проклятая золота жажда![61]

– Вергилий был мудр, – тихо сказала она. И тут же со смехом добавила: – Для римлянина!

Тут я впервые присмотрелся к ней повнимательнее. Женщина, знающая Вергилия, будь она хоть человек, хоть джиния… На это стоило посмотреть! Ее тело все еще состояло из тех же клубов дымчатого воздуха, но черты лица сделались незыблемы. Теперь она ничем не напоминала ту девчонку из Александрии, ее краса стала намного сложнее. Глаза, подведенные сурьмой, были серы, как дым – того же цвета, что и волосы. Тень на лице подчеркивала скулы и легкие морщинки в уголках улыбчивых полных губ. Не так юна, как показалось поначалу, но я и сам был далеко не мальчишкой.

– О, Антитез, – с улыбкой сказала она, – джинны тоже стареют, хотя жизнь в закупоренной бутылке безмерно замедляет этот процесс.

Я отвечал ей словами Гомера:

– Молодежь рассудительна редко[62].

А от себя в своеобычном цинизме прибавил:

– В лучшем случае.

– Значит, ты полагаешь меня рассудительной? – спросила она и вновь рассмеялась. Ее смех напоминал звон верблюжьих колокольчиков. – Но и крикливый попугай не менее рассудителен, говоря чужими суждениями, будто своими собственными.

– Не встречал я еще попугаев, хранящих в памяти Вергилия с Гомером, – заметил я, глядя на нее – без вожделения, скорее, словно на чудо. – Впрочем, и джиннов тоже.

– А много ли ты их видел?

– Попугаев – да. А вот джиннов – нет. Ты первая.

– Тогда ты и вправду везуч, грек: ты вызвал ту, кто почитает Аллаха, а не одну из приспешниц Иблиса.

– Да, хоть тут мне повезло, – кивнул я.

– Так каково же будет твое желание, господин?

– Меня, раба, зовешь ты господином… – сказал я. – А разве ты сама не хочешь той свободы, что так настойчиво предлагаешь мне? Свободы от заточения в зеленой бутылке, свободы от исполнения желаний любого господина, кто ее ни откупорит?

Изящная рука смахнула со лба серебристые пряди.

– Ты просто не понимаешь природы джиннов, – ответила она. – Как и природы этой бутылки.

– Зато понимаю, что такое место в жизни, – возразил я. – В море мое место было меж капитаном и гребцами. В этом доме, – взмах в сторону дворца за спиной, – я ниже хозяина и выше кухонной прислуги. А каково же твое место?

Задумавшись, джиния слегка наморщила лоб.

– Творя чудеса сотни лет, я, пожалуй, достигну более высокого положения среди джиннов, – сказала она.

Тут уж настал мой черед улыбнуться.

– Место в жизни – это игра. Жребий, – сказал я. – Оно может зависеть от рождения, от воли случая, от хитрого расчета. И посему не место красит человека. А человек – место.

– Да ты философ, – заметила джиния, просветлев взором.

– Я грек, – отвечал я, – а это одно и то же.

Джиния вновь засмеялась, кокетливо прикрыв рот ладонью. Я больше не мог смотреть сквозь нее – разве что кусок плавника на берегу темнел на фоне ее кожи, будто выцветшая татуировка.

– Пожалуй, желание не помешает нам обоим, – сказал я, устраиваясь поудобнее.

Моя нога коснулась ее ступни, и я ощутил легкую встряску, будто меж нами проскочила молния. В открытом море такое порой случается.

– Увы, сама я не могу пожелать ничего, – прошептала она. – Могу лишь исполнять желания.

– Тогда я дарю тебе свое, – шепнул я в ответ, видя внезапную грусть на ее прекрасном лице.

Она взглянула мне в глаза. Ее глаза в тусклом свете сделались золотыми, но в то же время я отчего-то сумел увидеть то, что таилось за ними – нет, не песок и волны, но некий иной мир, царство смерчей и огня без дыма.

– В таком случае, Антитез, ты просто потратишь желание без всякого проку, – пояснила она.

Заметив что-то за моей спиной, она подняла взгляд, и на лице ее отразилась тревога. Ее тело растаяло в воздухе. Миг – и передо мной оказалась огромная птица. Белоперые крылья хлопнули меня по плечам, и она взвилась в небо.

– Куда ты? – закричал я ей вслед.

– В долину Абкар, на родину джиннов! – откликнулась птица. – Я буду ждать твоего желания там! Но поспеши, грек! Прошлое и будущее вот-вот сомкнутся за твоею спиной!

Я оглянулся. На каменные ступени хозяйского дома высыпали полдюжины стражников и евнух, с визгом указывавший дряблой рукой в мою сторону. Все они с криками устремились ко мне, но что они кричали, я так никогда и не узнал: их ятаганы были подняты, а мой арабский частенько подводит меня в минуты страха.

Возможно, я закричал от ужаса – наверняка сказать не могу. Помню, что вновь повернулся к морю и увидел белую птицу, летящую прочь, в сияющий круг среди туч.

– Возьми меня с собой! – крикнул я. – Не желаю иной свободы, кроме свободы быть рядом с тобой!

Вздрогнув на лету, птица круто развернулась и понеслась назад, ко мне, с криком:

– Таково твое желание, господин?

Ятаган свистнул в воздухе.

– Да, таково! – успел крикнуть я, прежде чем клинок вонзился мне в горло.

С тех самых пор мы и живем в зеленой бутылке уже многие сотни лет. Зарифа была права: я совершенно не понимал ее природы. Здесь, внутри – целый мир, бесконечный и непрестанно меняющийся. Этот мир полон соленого запаха моря, и дом наш порой обращен к морскому берегу, а порой – к пескам пустыни.

Столь же изменчива и Зарифа. Она, любовь моя, ни юна, ни стара, ни мягка, ни строга. Ведомы ей и песни слепого Гомера, и поэмы Вергилия, и сказания о воителях из «Айям аль-Араб»[63]. Может она петь и на тех языках, что давным-давно мертвы.

А еще она любит меня так, что большего нельзя и пожелать. По крайней мере, так она говорит, и этому следует верить: не станет же она лгать мне. Она любит меня, хоть я и не отличаюсь красотой, хоть тело мое украшено множеством шрамов, оставленных морем и рабством, и этим необычным ожерельем – памятью о клинке ятагана. Она говорит, что любит меня за циничную мудрость и благородное сердце, подсказавшие мне подарить свое желание ей.

Так мы и живем в нашем вечноизменчивом мире. Теперь я читаю на шести языках, не считая арабского с греческим, выучился владеть кистью и иглой – рисую в персидской манере, а вышиваю, словно нормандская королева. Мы, понимаешь ли, черпаем знания в каждом новом столетии, и заново пробуем мир на вкус всякий раз, как из нашей бутылки вытащат пробку.

Вот, госпожа, я и исполнил твое необычное желание – рассказал свою историю тебе одной. Не знаю, что могло побудить тебя истратить величайшую удачу всей жизни на этакие пустяки, но… что ж, многие тратят желания впустую. А если ты и вправду, как говоришь, поэтесса и сказочница из рода слепого Гомера и прочих, но что-то мешает тебе рассказывать новые сказки, быть может, моя повесть поможет тебе продолжить сей путь без препон. Ну, а пока, госпожа, я прочту одну из твоих старых книг, раз уж нам с Зарифой дозволено провести день и ночь в сем новом мире. Не назовешь ли мне ту, что сама любишь больше всего, или лучше мне попросту заглянуть в ближайшую книжную лавку, доверившись собственному счастью? Как видишь, в последние несколько сотен лет мне везло – просто на удивление!

Джейн Йолен

Джейн Йолен, автора более двух сотен рассказов и более трехсот пятидесяти книг, часто называют американским Гансом Христианом Андерсеном – хотя сама она (и не без основания) считает, что правильнее было бы называть ее американским Гансом Иудеем Андерсеном. Она была удостоена звания Грандмастера Ассоциации научно-фантастической и фэнтезийной поэзии и Грандмастера Всемирного конвента фэнтези, завоевала две «Небьюлы» и множество прочих премий и наград, включая шесть почетных докторских степеней. Одна из полученных ею наград, «Скайларк», вручаемая Новоанглийской Научно-Фантастической Ассоциацией, прожгла ее новенькое пальто, и это предостережение – «не спеши хватать в руки то, что блестит!» – Джейн помнит и по сей день.

«Поедатели мидий» – переработка маорийской сказки «Пания с рифа». На свете существует множество версий этой сказки, но никто еще не рассказывал ее с таким мастерством, как Октавия Кейд, и никогда еще последствия любопытства и страсти не выглядели столь захватывающе.

Поедатели мидий

[64]

Пания сидит в луже, оставшейся после отлива, вычесывается. Каритоки вне себя от восторга: обычно пании держатся возле своих стай, за пределами гавани, подальше от города. Даже он, живущий у самого моря, еще никогда в жизни не видел паний так близко!

Видя его взгляд, видя, что он придвигается ближе и ближе, она протягивает руку. Рука сильнее его собственной, когти остры.

– Просто любопытно, – отвечает она на его вопрос. – Тебе тоже?

На ощупь ее волосы, точно водоросли – высохли на воздухе, жестки от соли, полны песка с отмелей так, что пальцы не запустить.

– Дай-ка мне, – говорит пания и тянется к волосам бритвенно-острыми когтями.

Но он отстраняет ее руки и расчесывает, развязывает, распутывает пряди сам, промывает их пресной водой, не обращая внимания на недовольные (ведь вода-то пресная!) гримасы.

– Ты пахнешь, как само море, – говорит Каритоки.

– Чем же мне еще пахнуть? – отвечает она.

За резким запахом морской соли, креветок и крабов прячется легкая сладковатая нотка разложения – так пахнут мидии, слишком долго пролежавшие под солнцем на берегу, объедки чаек, расклевывающих карбонат кальция, оставляя мясистые ступни гнить. Покончив с ее волосами, Каритоки присаживается на песок и смотрит, как пания мажется жиром.