Нил Гейман – За темными лесами. Старые сказки на новый лад (страница 70)

– Вода холодна, – объясняет она, – жир помогает хранить тепло, – и продолжает «утепляться», смазывая рыбьим жиром бедра, ступни…

Жир блестит на едва различимой чешуе. Каритоки видел такое и раньше, с катера, что ходит вдоль берега: пании сидят на камнях, загорают на солнышке и натираются жиром, пока тела не заблестят, не засияют на фоне волн. А он и прочие юноши смотрели на это с палубы, восхищенные масляным блеском, сверканьем бедер и грудей. За всем этим восхищением крылось страстное желание поплавать с ними, будто тюлени, коснуться их плавников, увидеть вблизи их острые зубы, почуять их крепкий рыбный дух, ощутить их опасность и нечеловеческую целеустремленность. Но Каритоки не тюлень, и для него такое плавание – немалый риск. Да, пании – хранительницы, но не для него; они существуют затем, чтоб окружать нежной заботой дельфинов, китов, тюленей и прочих морских зверей, и угроз подопечным не потерпят. Каритоки для них не опасен, он никому не желает зла, но у него ни разу в жизни не было шанса доказать это. И вот пания мажется жиром на его глазах, да так близко! Просто руки чешутся дотронуться до нее: хочется дать понять, что он – друг, что ему можно довериться.

И пания позволяет ему помочь – в обмен на мидий, выкопанных им из песка. Каритоки смазывает жиром дрожащие руки, ладони становятся скользкими, блестящими. Жир густой, пахучий. Теперь от него будет разить рыбой не один день. Теплые ладони скользят по ключицам пании, по острым выступам лопаток.

– Ты всегда этим мажешься? – спрашивает он.

– Чем же мне еще мазаться? – отвечает она. – Что еще в мире может так чудесно пахнуть?

И Каритоки, живущий сбором мидий, с наслаждением вдыхающий их ароматный, с винными нотками, пар над кастрюлями, но предпочитающий, чтобы так пахла еда в его тарелке, а вовсе не его девушка, умолкает, а после недолгого молчания говорит:

– Я могу принести тебе кое-что, пахнущее получше.

Он приносит на берег апельсиновое масло – ароматное, с лучших плантаций Нортленда. Стоит втереть его в ноги, в перепончатые ступни пании, от нее начинает пахнуть апельсиновыми рощами и винокурнями. Он лижет ее кожу, чувствует чешуйки под языком. Но терпение пании на исходе – масло водянисто и едко, и если оставить его надолго, вызывает зуд. Пока она смывает масло соленой водой, он ищет мидий в прибрежном песке. Находит всего нескольких, этого едва хватит, однако они делят добычу пополам.

Пания ест свою долю сырой, но Каритоки предпочитает тушить мидий на сковороде, над костром из плавника, с апельсинами и фенхелем, пока не сделаются пухлыми и сладкими. Предлагает и ей, и ее зубы сверкают в ответ, точно острия копий, но пищи, приготовленной на огне, она не ест. Вместо этого она вплетает стебелек фенхеля в волосы, а апельсином, как кистенем, разбивает панцири мелких крабов в лужицах, чтобы высосать мякоть.

Он провожает ее обратно в море, изо всех сил делая вид, будто наслаждается этим. Видя, что он не снял сандалий, пания смеется, фыркает сквозь пальцы, смотрит на него с дружеской насмешкой, и тогда Каритоки сбрасывает сандалии и старается шагать, словно ему плевать, что может подвернуться под ноги.

– Ведь из-за этих штук ты не почувствуешь дна, – говорит она.

Песчаное дно чавкает под ногами. Пания слегка притопывает на каждом шагу, чтобы ступни поглубже ушли в песок, чтобы как следует насладиться всей роскошью ощущений.

– Меня волнует вовсе не песок, – боязливо говорит Каритоки.

Да, Каритоки добывает мидий, однако ему доводилось бывать на ярусоловах, доводилось видеть, что крупные крабы-плавунцы могут сделать с приманкой, как легко перерубают клешней лесу с попавшейся на крючок рыбой. И самого его, играющего в воде, нередко щипали и кусали до крови, ведь крабов на дне – что камней в булыжной мостовой.

– Считай, что тебе повезло, – отвечает пания, шагая вперед.

Вода достигает пояса. Теперь уже можно плыть, и пания так и делает. Ее пухлое, жирно блестящее тело скользит рядом, изгибается волнами; каждое бедро – толщиной с его талию. И даже шагая рядом с Каритоки, она ничуть не тревожится: почуяв панию, крабы разбегаются из-под ее перепончатых ног с плавниками вдоль икр, спешат убраться прочь от проворных когтистых рук и острых зубов.

Краб щиплет Каритоки за ногу, и он ругается – коротко, совсем негромко. Не успевает он и глазом моргнуть, как пания ныряет, хватает и его ногу и краба, и если он, потеряв равновесие, не падает, то только потому, что краб разжимает клешню, как только пания раскусывает его панцирь. Хруст слышен даже из-под воды. Пания выныривает, выплевывая обломки панциря. Вода льется с нее ручьями.

– Зубы лучше апельсина, – говорит она.

Между ее зубов застряли ошметки крабьего мяса. Эти зубы сверкают, как битое стекло, только не те мутные матовые кругляши, что волны выносят на берег. Они блестят, как акульи клыки, и Каритоки, собравшийся было проверить, не кровоточит ли укушенное место, разом спохватывается. Вместо этого он чуть подается вперед, зарывает пострадавшую ногу поглубже в песок, и замирает на месте. Вокруг в воде плавают куски краба. Для пании они слишком мелки, но Каритоки знает: в других обстоятельствах на них тут же слетелись бы чайки. Но чайки, подобно крабам, узнают панию с первого взгляда и вовсе не желают целиком – с клювом и перьями, не говоря уж о солоноватой плоти с привкусом яйца – попасть в ее разинутый рот. Каритоки знает: она способна и на такое – схватить метнувшуюся к добыче птицу и сожрать ее, не оставив даже костей, с той же легкостью, с какой только что сожрала краба.

Пания скалит в улыбке острые зубы.

– Гораздо лучше апельсина, – говорит она.

Каритоки приносит на берег новое масло – светлую жидкость, выжатую из олив. Под ним кожа пании мерцает зеленоватыми отблесками. Оно стекает по ее телу вязкими, неторопливыми волнами, тягучими струйками течет по плечам и спине, ярко сверкает на солнце. Пания набирает масло в сложенные чашей ладони, втягивает носом запах листвы и плодов с теплой древесной ноткой, и в свою очередь, поливает маслом Каритоки, размазывает зеленоватую жидкость по его спине, втирает в кожу, а когти держит подальше.

Чтобы избавиться от масла и снова вернуть ей запах рыбы, требуется немало мокрого песка. Пока она занята этим, Каритоки рубит мидий на кусочки, макает в яйцо, обваливает в муке, обкладывает луком и жарит в масле. Пания ерзает на песке, придвигается ближе, завороженная скворчанием и брызгами, но вот Каритоки переворачивает мидий на сковороде, и горячее масло брызжет на нее. Всего-то несколько брызг – однако она с шипением отступает к морю, не позволив ему остудить ожоги маслом. Обернувшись, чтобы отправить на сковороду вторую порцию, Каритоки видит, что миска с нарубленными мидиями исчезла, а до пании не достать. Облизывая пальцы, она скатывает сырую смесь в шарики, один за другим глотает их целиком и толкает пустую миску по воде к берегу. Каритоки скользкими от масла руками ест поджаренное – с лимоном и перцем.

Большую часть времени они проводят в лужах, оставшихся после отлива. Пания может выйти на сушу, если захочет, но она слишком любит соленую воду, чтобы расстаться с ней, а Каритоки может высидеть в морской воде только до тех пор, пока кожа не начинает стягиваться и морщиться. Поэтому он чаще всего сидит на камне и болтает ногами в воде, сравнивая свое розовое тело с блестящим, покрытым мелкой чешуей, широкогрудым (ясное дело, легкие паний куда больше человеческих) мускулистым телом обитательницы вод.

– Ты могла бы прогуляться хоть немного, – говорит Каритоки. – Совсем недалеко. Мы даже берега из виду не потеряем.

Что Каритоки делает на берегу, когда не занят сбором мидий – это он старается держать при себе, но, хоть их и заслоняют камни, прогулки по берегу никому не заказаны. Слухи уже идут, люди косятся на него с подозрением. Братья в его дружбу не верят.

– И о многом ли с ней можно поговорить? – спрашивают они, не желая понять, что ему интересны вовсе не разговоры.

«Если бы только они увидели панию вблизи», – думает Каритоки. Одно дело – смотреть издали, глазеть на роскошную нежную плоть стаи, смиряя мальчишеские вожделения, но чувствовать скользкие от жира изгибы тела ладонями, ощущать его крепкий рыбный дух – о, это совсем иное! Но братья просто не верят его рассказам, не верят, будто пания в самом деле подпускает его так близко. Возьми он ее за руку да приведи к ним – и они запели бы совсем по-другому, но пока что смотрят на его корзину для пикников и сотейник с изрядной долей скепсиса.

– Зачем все это? – спрашивают они. – Если бы ты и рискнул, решился подойти ближе, пании все равно едят только сырое.

– Мне бы только суметь уговорить ее попробовать, – отвечает Каритоки.

Уж он-то знает, как вкусны могут быть мидии! Он неразрывно связан с ними и по необходимости, и по собственной воле: сбор мидий – его фамильное ремесло, ни о какой иной карьере он никогда и не помышлял. Он знает дюжины – да что там дюжины, сотни! – рецептов, знает, чем привлечь любителей сладкого, а чем – тех, кто предпочитает кислое, и тех, кто любит мидий, томленных в вине, и тех, кто предпочитает их вымоченными в пиве.

– Возможно, попробовав, она решит, что приготовленное на огне тоже не так уж плохо, – говорит он.