Нил Гейман – За темными лесами. Старые сказки на новый лад (страница 68)
Оно было проще простого и не забылось с годами. Мерлин прочел его, и те, кто задержался на королевском кладбище до раннего зимнего заката, на миг увидели фигуру человека – седовласого, седобородого, закутанного в плащ, украшенный золотыми лунами во всех мыслимых фазах.
Старый волшебник взмахнул посохом, замерцал и тут же рассыпался множеством мелких искр. В наступающей темноте облачко крохотных звезд взвилось над мавзолеем, накрыло Виндзор, простерлось над Британией и рассеялось по всему свету.
Ричард Боус опубликовал шесть романов, четыре авторских сборника и семьдесят пять рассказов. Его произведения появлялись в шорт-листах двух дюжин литературных премий, были удостоены премий «Лямбда» и «Миллион авторов», премии Международной Гильдии Ужаса и дважды завоевывали Всемирную премию фэнтези. Его последние работы публиковались в «Коллекции кукол» Эллен Датлоу, в «Мэгэзин оф Фэнтези энд Сайенс Фикшн», в «Фарраго Уэйнскот», «Анканни», «XIII», «Интерфикшнс» и на Tor.com, в антологиях «Лучшее темное фэнтези и ужасы года» и «В тени Близнецов», и в «Альманахе путешественника во времени».
Мемуары джинна из бутылки
Море было темным – точно запекшаяся кровь, а вовсе не цвета вина, как поют поэты. Мокрый песок в предвечерних сумерках казался едва ли не черным. Воздух, как всегда в это время года, был тяжел и зловеще душен. Я выходил на берег возле дома хозяина всякий раз, когда только мог ускользнуть незамеченным, хоть и опасное это было дело. Опасное, однако крайне необходимое для моего самочувствия. В матросах я прожил гораздо дольше, чем в рабстве, и потому соленый морской воздух для меня – не роскошь, а необходимость.
Если бы море вынесло к моим ногам дохлую чайку, брюхо ее непременно оказалось бы битком набито черными червями и прочими дурными знамениями – столь хмурыми, мрачными выглядели низкие тучи. Вот и насчет бутылки, выложенной морем на берег передо мной, гадать не приходилось: наверняка внутри таились, в лучшем случае, едкие испарения, наследие долгих плаваний в соленой морской пучине.
Поэты моей родины поют хвалы вину, даруя его цвет водам вдоль берегов Эллады, и гимна прекраснее мне не придумать вовеки. Но в этой стране считают, что их пророк запретил им крепкое питье. Местные – народ трезвенников, вознаграждаемых на небесах тем щедрее, чем неуклоннее лишают они себя земных радостей. Такого порядка я совсем не одобряю, ведь я-то по рождению – грек, а по убеждениям – язычник, вопреки всем домогательствам хозяина. Просто чудо, что, согласно безжалостным хозяйским законам, я еще не лишился глаза, уха, а то и руки. Он находит меня потешным… но с тех пор, как я в последний раз выпил, минуло уж семь лет.
Бутылка… Если хоть малость повезет, бутылка упала в море с борта иноземного корабля, и ее содержимое еще годится для питья. Но, если бы мне хоть малость везло, разве я, греческий моряк, выброшенный на этот берег так же, как эта бутылка под ногами, попал бы в рабство к арабам? Отец, такой же циник, как и его отец, оставил мне в наследство циническое имя Антитез, язвительный нрав и острый язык – достояние, никак не подобающее рабу.
Но, как сказал слепой Гомер: «Редко бывает с детьми, чтоб они на отца походили, – большею частию хуже отца, лишь немногие лучше»[60]. Наверное, если вино внутри и не испорчено, то уж обязательно окажется жалкой кислятиной неудачного урожая. С этой мыслью я наклонился и поднял бутылку.
Стекло было мутно-зеленым, будто море после буйного шторма. Подобного тому, что потопил мой корабль и вынес меня на берег рабовладельцев. У дна виднелись темные хлопья – осадок, несомненно, предрекавший, что содержимое для питья непригодно. Я сжал бутылку в ладонях – пусть согреется.
Стекло было слишком темным, чтоб разглядеть содержимое получше. Я переждал волну первого желания выпить и дождался второй, позволяя ей разгореться внутри, словно пламени страсти. У тела тоже есть память, однако, должен сказать откровенно, страсть, как и вино, давно оставались для него лишь смутными воспоминаниями. Рабам не дозволялось прибегать к услугам гурий, и на развод раб моего возраста и расы тоже не годился. Сохранить эту часть собственной анатомии в целости мне удалось, только притворяясь импотентом – еще один из неукоснительных хозяйских законов. Даже в ночной темноте, лежа в одиночестве на своей подстилке, я отказывался от радостей рукоблудия: весь дом кишел соглядатаями, а евнухи – они такие сплетники… Словом, на хваленую рабскую круговую поруку – а, кроме нее, ничто больше не отделяло сплетни от скандала, то есть, меня от ножа – рассчитывать не стоило. Кроме того, и арабские женщины меня не прельщали: красивы, но пусты, словно бутылка в моих руках. Дунет ветер в горлышко – и та, и другая запоет, только такой напев недорого стоит. А я любил женщин, подобных вину – полнотелых, с терпким привкусом прошлого, из тех, что вдохновляют поэтов. Поэтому в последние семь лет пришлось вкладывать всю страсть в труд – хотя бы и рабский. Слепой Гомер, как всегда, прав: «Труд побеждает всё». Даже застарелую тягу к вину и женщинам.
Однако философии не победить движения: рука нащупала пробку прежде, чем я успел сдержаться, и быстрым движением откупорила бутылку. В воздух взвилась тонкая ниточка дыма, а пробка тут же распалась в труху. Да, урожай и впрямь был неудачен…
Дымок поднимался все выше, и выше, и выше, а я стоял с бутылкой в руке, не в силах сдвинуться с места – столь велико было мое разочарование. Весь цинизм отца и отца его отца не смог бы подготовить меня к такой внезапной утрате надежды. Все предвкушения и склонность к философии вмиг утонули в темных безднах отчаяния. Внезапная утрата воли живо напомнила момент пленения и первые, самые горькие дни в рабстве.
Вот почему я так долго не замечал, что дымок над зияющим горлышком бутылки начинает обретать узнаваемую форму: изящные длинные ноги под полупрозрачной тканью шальвар; талия, которую легко обхватишь ладонями; груди под легкой вышитой жилеткой, круглые, будто спелые плоды граната; лицо…
А вот лицо так и осталось дымом в воздухе. Внезапно вспомнилась та девушка с корзиной в Александрийском порту, торговка фруктами, что улыбнулась мне. Она была последней девушкой, улыбнувшейся мне, когда я был свободен, а я, не зная, что меня ждет, поглощенный работой, не удостоил ее вниманием… Воспоминания затуманили мой взор, а когда в глазах прояснилось, я увидел перед собой ту же самую улыбку, запечатленную на лице джинии.
– Я – то, что тебе угодно, мой господин, – прозвучал в ушах ее негромкий голос.
Я протянул руку, чтобы помочь ей сойти на землю, но мои пальцы прошли сквозь ее ладонь – смертная плоть сквозь дым в воздухе. Думаю, именно в тот момент я и поверил, что она – именно та, кем я ее полагаю.
– Чего пожелает мой повелитель? – с улыбкой спросила она.
Я, не спеша, улыбнулся в ответ.
– А много ли у меня желаний?
Она покачала головой, не прекращая улыбаться той самой александрийской улыбкой – одними губами, не показывая зубов. Но на ее левой щеке появилась ямочка.
– Одно, мой господин, ведь ты вытащил пробку из горлышка всего один раз.
– А если вытащу еще раз?
– Пробки больше нет.
На этот раз она обнажила в улыбке зубы, а на ее правой щеке появилась вторая ямочка.
Со вздохом взглянул я на крошки в ладони и бросил их на песок, будто семена.
– Всего одно…
– Нуждается ли раб в большем? – все так же негромко сказала она.
– Ты хочешь сказать, мне следует просить о свободе? – Я рассмеялся и сел на песок. Мелкие волны, обгоняя большие, защекотали пятки – ноги мои были босы. Я устремил взгляд вдаль. – О свободе снова – в мои-то годы – стать моряком? О свободе подставлять спину лучам палящего солнца, пока не слезет кожа? О свободе надрывать пупок, удерживая руль под слепящим дождем? О свободе вновь потерпеть крушение и вновь оказаться в рабстве на берегу?
Она подплыла ко мне и… нет, она не могла сжать дымными пальцами моей ладони, но я почувствовал кожей легкий ветерок – наверное, он и был ее прикосновением. Сквозь нее можно было различить морские раковины и белые камешки на песке.
– О свободе любить александрийскую девушку, – сказала она. – О свободе пить хмельное вино.
– И о свободе жалеть об этом наутро, – со смехом ответил я.
Она рассмеялась тоже.
– А что скажешь ты о свободе позволить себе за ужином жареную куропатку с лимонами и баклажанами? Что скажешь о яйцах вкрутую, посыпанных киноварью? Или о потрохах с корицей?