Ниль Блэк – Vendida (страница 44)

Мама не оставляет девушку, донимает её звонками и требованиями приехать домой, но она отмахивается. Семье она объяснила их разрыв с Карлом как обоюдное решение из-за погасших чувств, не захотела, чтобы мама винила парня, к которому так тепло относится. И это главная причина, почему девушка отказывается пока ехать домой, ведь лгать по телефону куда легче, чем делать это, смотря в глаза. Руи всё-таки уломал её, и сегодня вечером Джи наконец-то планирует встретиться с ним и как в старые добрые времена посидеть в баре. Сейчас кажется, что всё это было очень давно. Словно вся её жизнь до случая в мотеле осталась где-то далеко под туманной завесой, словно она вообще была не её. В дверь стучат, и Бриджит, решив, что это Руи, натягивает на себя кожанку и идёт к ней. Только она открывает дверь, как сразу же падает на колени из-за разряда электрошокера. Когда Бриджит приходит в себя, она сидит на полу в своей гостиной, пристёгнутая одной рукой к ножке стола, на котором устроился коренастый мужчина в маске. Второй — тоже в маске — разгуливает по квартире, и в руке у него пистолет.

— Лишь бы Санчес опоздал, — первое, о чём думает Джи, ведь она точно сегодня умрёт, а друг может попасть под раздачу.

Металлический привкус во рту уже говорит о разбитой губе, и Джи надеется, что всё закончится быстро. Возможности бороться ей всё равно не оставили. Надо было всё-таки превозмочь себя и съездить домой, в последний раз увидеть маму, обнять вечно пахнущую выпечкой женщину, а там и умирать было бы не страшно.

— Вы вынудили нас убрать наших же парней, — мужчина нагибается прямо к лицу, а потом, вцепившись рукой в её волосы, резким движением оттягивает голову назад. От него пахнет дешёвым табаком и яростью — яркий представитель палачей «Доминион». Он насильно заставляет девушку смотреть прямо в свои злые, потемневшие глаза, а Джи только татуировку египетского глаза на его кисти изучает. — Мы остались без крысы.

— Антония не была крысой, — голос Бриджит низкий, сорванный, но в нём нет ни капли покорности. Вопреки страху, хищно дышащему ей в затылок, она не даст этим ублюдкам её унизить. Глухой, тяжёлый удар в солнечное сплетение выбивает весь воздух из лёгких, Джи заходится в кашле, но голову теперь сама держит прямо. Это явно не нравится её мучителю, потому что второй удар приходится на скулу, Джи жмурится из-за вспышки боли, звенящей в черепе, и чувствует, как медленно стекает вниз по подбородку её горячая кровь. Её снова бьют, не дают глотнуть кислорода, и всё тело девушки превращается в карту боли.

— Ты защищаешь суку, которая трахалась с твоим мужиком? — громко смеётся её мучитель. — Он тебя за бабу не считал, прыгал из постели в постель, и, поверь, их застали в самый разгар.

— Заткнись! — плюётся в него кровью Бриджит и дёргается, делая больно только себе.

— Это ты заткнись и слушай, — бьёт её коленом в лицо мужчина, заставив девушку чуть ли не захлебнуться хлынувшей из носа кровью. — У тебя только один выход, тварь, — чешет подбородок через раздражающую кожу маску, а Джи снова взглядом за татуировку глаза на его кисти цепляется. — Ты будешь нашей сучкой в DEA. Не торопись с ответом, — снова пинает её теперь уже в бок, Бриджит, согнувшись, глухо стонет.

— Если погорячишься и ответишь сейчас, я тебя обезглавлю, — примеряет к руке кухонный нож мужчина. — Если откажешь после — всё равно обезглавлю.

— Пошёл ты, — еле двигает губами офицер и, получив ещё один удар, чувствует, как темнота перед глазами густеет.

Уткнувшуюся носом в лужу собственной крови на полу Хименес находит через десять минут ворвавшийся в квартиру Санчес и сразу же вызывает скорую.

***

Венсан сидит во главе длинного стола в своей вилле и неторопливо разрезает слабо прожаренный стейк.

— Блаженство, — прикрывает веки мужчина, тщательно пережёвывая мясо. Помимо него за столом сидят ещё двое, точнее, лежат лицом в своих тарелках, а солдаты «Доминион» разгуливают вокруг.

На Венсане только чёрная майка, открывающая вид на его широкие плечи, рельефные мышцы и, главное, массивную татуировку на груди. Татуировка мужчины представляет собой трещины, которые расползаются от центра груди. Будто бы кто-то пытался разбить его броню, но она не раскрошилась, а лишь треснула, обнажив под собой огонь. Рисунок выполнен мастерски, и языки пламени словно дышат, создавая иллюзию настоящего огня. Он подносит к губам бокал вина, делает глоток и, откинувшись назад, смотрит на вошедшего в гостиную брата.

— Судя по крови в тарелке, этот решил есть сырое мясо, — кивает на одного из мужчин с головой в тарелке Кастильо и берёт гроздь винограда из блюда. — Теперь наши враги в штаны наложат.

— Нет, теперь наши партнёры будут понимать, что потеря денег меня пугает не настолько, чтобы я не выстрелил им в лицо, — усмехается Лино. — Джасем, уберите мусор, — обращается к одному из солдат поднявшийся с места Венсан и закуривает. Подошедшие к столу мужчины снимают трупы со стульев, а Лино, выдыхая дым, смотрит на кисть Джасема, на которой набит египетский глаз.

Глава 8. Gris

Солнечный свет, пробивающийся через потолок из стекла, отбрасывает на воду блики и напоминает о том, что день вступил в свои права. Гильермо так и сидит в кресле у бассейна, смотрит на неподвижную перед ним воду, которая отражает мраморные колонны и массивные окна, и всё глубже тонет в своих мыслях. Его не беспокоит, что на белоснежном диване справа ничком лежит голая девушка, которая утомлена настолько, что так и заснула со связанными за спиной руками. Её золотистые волосы разбросаны по подушке, дыхание медленное, а кожа всё ещё горит от следов укусов и рук, которые держали слишком жёстко. На плечах и вдоль спины девушки виднеются красные следы, на бёдрах заметны синяки от пальцев.

Кристофер сделал всё правильно, прислал лучшую из обученных самим же Наварро, но попытка заглушить жажду по другой — провалилась. Наварро смотрит на девушку, но видит не её. Он и имени её толком не помнит, зато лелеет в себе имя той, кто всё ещё наверху в его спальне. В месте, куда доступ всем остальным закрыт. Наварро выдыхает, медленно подносит бокал к губам, но виски не приносит облегчения. Как и ночь, как и тело под ним час назад.

Фелисия сейчас не с ним, но она в каждой щели сознания, смешивается с воздухом, который мужчина вдыхает, напоминает о себе игрой лучей на воде. Чёртова девчонка такая же яркая, как солнце, и не менее губительная, стоит приблизиться больше, чем надо. А Наварро приблизился, он, как бык на корриде, всё играл с красной тряпкой, а этой ночью он её коснулся и, кажется, уже чует остриё шпаги на своей шее. С Фелисией всё сложно, и, как бы Наварро изначально ни влекло именно их различие, порой он задумывается о том, сможет ли он подстроить её под себя, при этом не сломав. Фелисия смотрит с вызовом, не склоняет голову, даже когда стоило бы, раздражает своей глупостью и упёртостью, но не отталкивает. Это удивительно для привыкшего не церемониться ни с кем Гильермо Наварро. Что бы ни случилось, как бы её действия или слова ни злили мужчину, он и мысли не допускает, что откажется от неё. Фелисия — идея фикс, одержимость, всё самое нездоровое, что может быть собрано в человеке. Она та, чья кожа слишком горячая, губы слишком дерзкие, голос — слишком нужный. Фелисия вонзилась в него как нож, и, вместо того, чтобы достать его и зашить рану, Гильермо сам глубже проталкивает его в себя, ещё и наслаждается этим. Вот и сейчас, он думал, что сможет стереть её прикосновение другим телом, что утолит жажду, разбуженную Фелисией, грубостью, и всё равно тянется к ней. Наварро поднимается с места, покидает помещение и, пройдя в свой кабинет, садится в кресло и берёт со стола пульт.

Спустя пару минут манипуляций с пультом на плазме слева появляется спальня Наварро, и он смотрит на собственную спину, блестящую от капелек пота. Это ему неинтересно, он снова щёлкает пультом, выбирает другую камеру и, приблизив изображение, любуется распластавшимся на его постели ангелом.

Стоит её увидеть, как в Наварро просыпается каждая клетка, каждый сантиметр кожи горит, а нутро тянется туда, к ней — снова прикоснуться, снова зажать в своих руках, заставить задохнуться и сгореть от страсти самому. Фелисия тихо стонет, раскрывает и закрывает губы, вонзившись пальцами в его плечи. Наварро подаётся вперёд, каждую морщинку на её лбу запоминает, вспоминает сладость её губ. Хочется вернуться в спальню, схватить её за запястья, притянуть ближе, вдохнуть её запах, проверить, как сильно будет дрожать её голос, когда Наварро снова будет глубоко в ней.

Греховно прекрасная и его. Всегда только его. Плевать, что будет дальше, как обернётся его одержимость, именно в эту секунду Наварро окончательно понимает, что он от неё не излечится. Он этого и не хочет. Каждый человек находит свой наркотик, Наварро тоже нашёл свой, и, если потреблять его в меру, передозировки можно будет избежать. Он выключает экран и, приказав подогнать автомобиль, идёт готовиться к встрече с прокурором.

***

Рамон Дельгадо, главный прокурор Картахены, сидит за массивным деревянным столом с бокалом виски и с помощью алкоголя пытается унять свою злость на проигрыш. За всё время, что он знает Гильермо Наварро, он выигрывал его в игре в гольф только два раза, и то, мужчине кажется, что ему это просто позволили. В любом случае, Наварро никогда не приглашает сыграть в партию ради самой игры, и Рамон знает, о чём именно сегодня пойдёт речь.