Никон Пелецкий – Живыми не возвращаются (страница 4)

— Подождать чего? — я почувствовала, как раздражение перерастает в глухую злость на всю эту ситуацию, на отсутствие ресурсов, на то, что вместо нормального поиска с вертолётами и кинологами я должна слушать про лес, который «не хочет отдавать».

Зуев пожал плечами, и я заметила, что он делает это скорее не потому, что ему всё равно, а потому, что он не знает, что ответить.

— Степаныч всегда так выражается. Местные верят, что тайга живет своей жизнью, — Зуев помолчал, потом усмехнулся, как будто сам не верил в свои слова, но говорил их потому, что они были частью местного воздуха, такой же реальностью, как запах хвои и мокрой земли. — Что у неё есть Хозяин. Не леший, нет, не в том смысле, как в сказках. Просто некая древняя сила. И иногда она забирает людей. Понятно, что заблудиться и помереть в лесу в два счета можно, а найти... тайга большая. — Он усмехнулся ещё раз, уже более горько. — Но я здесь вырос, и знаете... я бы тоже дальше трех километров в лес не пошел. И не потому, что боюсь или леса не знаю, а потому, что уважаю. Как и все местные.

Я взяла ручку, открыла блокнот на чистой странице и написала сверху: «Дело № 2004—04/47».

— Завтра едем на место, — сказала я, не спрашивая его согласия. — Я хочу сама посмотреть, пройти по тропе, составить свой протокол осмотра. Возьмите карту, укажите квадраты, которые уже прочесывали, и те, которые еще нет, на куда местный мог пойти.

— Как скажете, — Зуев встал, надел фуражку, педантично поправив козырек. — Только возьмите что-нибудь тёплое про запас — он скептически оглядел мою легкую куртку. В лесу холодно, снег еще лежит, да и обувь резиновую лучше, потому что весна, ручьи пошли, мгновенно ноги промочите. — Мне так и слышалось продолжение его фразы: сляжете с больничным на две недели, а мне опять одному разбираться. Но Зуев молчал. И я молчала, кивнув, в знак того, что услышала.

Он вышел, а я осталась одна в кабинете, разглядывая карту местности, прибитую к доскам стены. На ней был виден указанный в деле квадрат поисков — примерно километр на километр, севернее города, за пилорамой, от самой границы кладбища. Дальше шла зона без обозначений, только зелёное пятно с надписью «тайга» и редкие точки — зимовья охотников, заброшенные кордоны, лесные дороги, которые в распутицу были непроходимы даже на УАЗе. Тайга на тысячу километров, и где-то в ней четырнадцатилетний Паша Голубев, которого я никогда не видела. Я занялась делом.

Вечером меня поселили в служебную квартиру. Дом на окраине, ну как — окраина здесь в принципе не так уж и далека от центра — 15 минут до отделения пешком. Пятиэтажка из силикатного кирпича, с облупившейся краской на фасаде и выбитыми окнами в подъезде. Внутри пахло кошками и мочой, на втором этаже горела только одна лампочка из трёх, и я шла на ощупь, стараясь не споткнуться о мусор, который кто-то оставил на лестничной клетке. Квартира — двушка на четвёртом этаже, с советской мебелью — полированными стенками, тяжелым письменным столом, продавленным диваном в чехле из искусственной замши и старой плитой с перегоревшей подсветкой духовки. Кухонный гарнитур, старше меня, дополнял картину. На подоконнике в кухне стояла герань в эмалированном ведре, служившем ей горшком, живая и зелёная. Кто-то поливал её, пока квартира пустовала, но я не стала выяснять, кто именно.

Соседи объявились сразу. Еще когда я поднималась с сумкой, на лестничной площадке между третьим и четвёртым этажом меня перехватила женщина лет пятидесяти с ярко накрашенными губами, бигудями на голове и халатом в крупный горох, который она носила с достоинством, словно это пурпурная тога патриция.

— Вы к нам, что ли, новенькая? — спросила она, разглядывая меня с ног до головы с таким вниманием, будто я была экспонатом в краеведческом музее. Или увела у нее мужа. — А я — Галина Петровна, из сорок пятой квартиры, напротив. У меня дети, двое, они шумные, особенно по вечерам. Если что — вы не стесняйтесь, стучите в стенку или в дверь, я их мигом построю! А вы, кстати, кем будете?

— Я следователь, — сказала я, перехватывая сумку поудобнее, потому что лямка врезалась в плечо.

— Ой, — Галина Петровна всплеснула руками, и бигуди на её голове колыхнулись, как пружины. — А мы тут слышали, что девчонку молодую прислали из столицы. Говорят, вы там кого-то не поделили с начальством, вот вас и сослали в Сибирь, как декабриста какого.

Я не стала уточнять, что я вообще-то из Питера, и никого ни с кем я не делила. Наверное, даже не удивилась, как сплетни распространились по городу за те несколько часов, что я находилась в отделе — в маленьком городке новости движутся быстрее, чем пожар по сухой траве, и к вечеру обо мне уже знала каждая местная собака.

В квартире я разобрала сумку, нашла в шкафу в спальне постельное бельё — чистое, совершенно обычное, с печатью местной больницы, выстиранное в кипятке и пахнущее хозяйственным мылом. На кухне стоял старый холодильник «Зил», гудящий на зависть сегодняшнему УАЗику, и периодически издавал звуки, похожие на предсмертный хрип. В ванной — привычная колонка с газом, и ржавые потёки на чугунной ванне, которые давным-давно стали ее частью. Мне повезло, и эмаль ванны была целой — даже можно без опаски вставать ногами. Когда-то в детстве, у бабушки в Калининграде, я поранила ногу об отошедшую эмаль. Кажется, это единственное, что я запомнила из той поездки. Я зажгла колонку, подождала немного и подставила руки под потеплевшую струю. Быстро приняла душ, смывая грязь и тяжелый день, потом долго смотрела в мутное зеркало на свое отражение — двадцать три года, совершенно обычное лицо, без макияжа, но и без каких-то изъянов, коротко стриженные светлые волосы, под глазами вечные синяки от недосыпа, к которым сегодня добавились еще и от перелёта.

Мама плакала, когда узнала о переводе, причитала, что я зря пошла в милицию, сгубила себе карьеру, лучше бы пошла в корпоративные юристы. Отец, как всегда, практически без эмоций прокомментировал «Сама туда полезла, мозгов нет — считай калека. Увольняйся, я пристрою тебя в фирму к однокласснику — будешь бумажки перекладывать». Денис отреагировал тяжело, и, если честно, неожиданно: «Я не поеду, у меня здесь карьера, это очень перспективный проект, и вообще ты сама виновата. Увольняйся». И вот я здесь, в квартире с геранью, и за окном — тайга. Черная стена на горизонте, видимая даже в ночи да редкие огоньки города, которые казались крошечными и беспомощными перед этой массой леса. Вздохнула — что толку сейчас гонять в который раз по кругу одни и те же мысли. Надо завести будильник на утро и ложиться уже.

Сил разбирать диван и заправлять постель не было, поэтому легла не раздеваясь. Накрылась старым пледом, от которого, к моему удивлению, пахло не нафталином или средством от моли, а какими-то травами, и провалилась в сон без сновидений, словно выключатель переключили.

Утром Зуев ждал меня у подъезда на служебном УАЗике, таком же старом, как тот, на котором меня вёз Ковалёв, но с другим номером и с синей лентой с надписью «Милиция» на боку, написанной трафаретной краской. Я подготовилась: надела высокие берцы, купленные в армейском магазине, толстовку с капюшоном, сверху тёплую куртку на синтепоне и джинсы, которые не жалко было испачкать в грязи. В рюкзак положила блокнот, авторучку, фотоаппарат «Зенит», который мне выдали в отделе вместе с двумя пленками по тридцать шесть кадров, бутылку воды и пару «сникерсов» для экстренного пополнения сил.

— Выспались? — спросил Зуев, когда я села на переднее сиденье и с третьего раза захлопнула дверцу.

— Вполне, — сказала я, хотя спала всего часов пять и проснулась за час до будильника от того, что холодильник издал особенно громкий звук, словно собираясь взлететь.

— Хорошо. Сейчас заедем к Степанычу, он нас проводит и покажет, где искать, — Зуев завёл мотор, и УАЗ дернулся, чихнул и поехал.

Степаныч жил в частном доме на выезде из города, за пилорамой, в бревенчатой избе с резными наличниками, которые когда-то были покрашены в голубой цвет, а теперь облупились и почернели от времени. Двор был завален дровами, старыми шинами и ржавыми бочками, и во всём этом хозяйстве чувствовалась рука человека, который не выбрасывает ничего, что может пригодиться. Степаныч уже ждал у ворот — сухой старик с жилистыми руками, узловатыми пальцами и жестким взглядом из-под темных бровей. Ему было за шестьдесят, но держался он прямо и двигался без старческой суетливости. Одет в ватник, подпоясанный армейским ремнем, и кирзовые сапоги с торчащими из них почти до колен портянками. На поясе — охотничий нож в кожаных ножнах, настолько старых и потертых, что аж до блеска.

— Следачка, значит, — сказал он, оглядывая меня с головы до ног, и в его голосе не было ни насмешки, ни уважения. — Молодая. Оно и понятно, старую бы сюда не прислали, старые на теплых местах сидят.

— Старая была бы в отставке, — грубо ответила я, и Степаныч хмыкнул, оценив, кажется, не столько слова, сколько тон.

Он полез в кабину своего 69-го ГАЗа, который стоял у него во дворе рядом с поленницей, и машина казалась даже старше той, что вчера везла меня из Красноярска — с проржавевшими крыльями, заклеенной изолентой правой фарой и сиденьями, из которых местами торчала поролоновая набивка. Но мотор завёлся с пол-оборота, что говорило о том, что Степаныч следил за техникой лучше, чем за своим домом.