Никон Пелецкий – Живыми не возвращаются (страница 3)
Дорога тянулась ещё два с половиной часа, я смотрела на лес за окном, но думала о Денисе. О том, как он остался в нашей съёмной однушке на Чкаловском проспекте, где на кухне вечно капал кран, и соседи сверху играли на скрипке по вечерам. О том, что я позвоню ему сегодня вечером, когда устроюсь в квартире, и он опять скажет, что устал, что у него аврал на работе, что он не может говорить, потому что завтра сдавать отчёт. О том, что отношения на расстоянии не работают, и он это знал, судя по его тону, но пока никто из нас не решался поставить точку, потому что три года вместе — это не три месяца, и выбрасывать их в мусорку было жалко.
Город назывался Сосновка, девять тысяч жителей по данным последней переписи, пилорама, хлебозавод, отделение милиции и два магазина: продуктовый и хозяйственный. Въезд украшала ржавая стела с названием и датой основания — 1963 год, — и я подумала, что стелу красили в последний раз, наверное, ещё при Брежневе. При советской власти строили поселок для лесозаготовителей и сплавщиков, потом производство сократили в девяностые, пилорама работала через раз, хлебозавод держался на плаву за счет государственного заказа в школу и больницу, и городок замер в своем размере, как муха в янтаре.
Ковалёв довез меня до здания ОВД. Двухэтажка из красного кирпича, окна на первом этаже с решетками, на втором — без, над крыльцом металлическая вывеска «Милиция», местами облупившаяся и проржавевшая. Внутри пахло мастикой для пола, которую наносят раз в полгода и потом она выветривается до следующей уборки, табаком из курилки на первом этаже и чем-то казенным, чем пахнут все отделения от Калининграда до Владивостока — старой бумагой, пылью, досками и оружейной смазкой.
Начальник отделения, майор Калинин — плотный мужик лет пятидесяти с седыми усами, которые он подкручивал указательным пальцем, и тяжёлым взглядом из-под нависших кустистых бровей. Он принял меня в своём кабинете, где на стенах висели портреты президента, руководства области и карта района с отметками, которые я не успела разглядеть. Он долго изучал мое личное дело, перелистывая страницы медленно, как будто читал детективный роман, хотя наверняка уже всё знал из телефонного разговора с Петербургом. Спросил, почему перевели. Я сказала: «Конфликт с руководством». Калинин кивнул, не уточняя, и я поняла, что ему, в целом плевать, конкретно на мой случай и я не первая и, скорее всего, не последняя.
— Кадров у нас нет, — сказал он, закрывая папку и подталкивая ко мне стопку бланков для заполнения. — Ты — седьмой следователь за три года. До тебя двое ушли в райцентр на повышение, одного забрали в прокуратуру, еще трое просто не справились, написали рапорт и уволились. — Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. — Но ты из академии, с красным дипломом, практику проходила в УВД по Центральному району. И перевели тебя сюда по настоятельной просьбе Сергеева. Может, протянешь дольше трех месяцев до рапорта, повышение тебе тут точно не светит, сразу говорю.
— Постараюсь, — сказала я без энтузиазма, потому что врать сходу про желание работать в Сосновке до пенсии было бы глупо. Да и карьерные перспективы он обрисовал одним предложением — никаких недосказанностей. Я здесь в ссылке, и, если уволюсь — дорога мне в участковые в глухой деревне. Ну или наконец порадую родителей, и, как примерная дочь пойду в коммерцию. В коммерцию мне не хотелось, хотелось как дед, защищать закон, как бы наивно это ни звучало.
Калинин вызвал дежурного, который проводил меня на второй этаж в кабинет, доставшийся мне от предыдущего следователя. Маленькая комната с одним окном, выходящим, к счастью, на сторону крыльца, письменным столом с выдвижными ящиками, сейфом в углу, одним стулом для меня и одним для посетителей и облезлым шкафом для бумаг, в котором не хватало двух полок. На столе — черный телефон с дисковым набором, болотно-зеленая папка с потертой обложкой и пепельница, полная окурков. Я мысленно поблагодарила предыдущего владельца за то, что он хотя бы не посыпал пеплом на бумаги. Открыла настежь окно, впуская апрельскую сырую прохладу, расстегнула куртку, бросила сумку на свободный стул. Пепельницу вытряхнула в мусорку, обнаруженную под столом — главное не забыть теперь ее опустошить, а то так и будет вонять. Села за стол, выпрямила ноги — после самолетов и машины это показалось роскошью — и открыла папку, приступив к чтению.
Дело № 2004—04/47. «По факту безвестного исчезновения несовершеннолетнего Голубева Павла Андреевича, 14 августа 1990 года рождения». Заявление о пропаже зарегистрировали три дня назад, 12 апреля. Парень ушёл из дома утром 11 апреля, сказал матери, что в лес за грибами и молодыми побегами папоротника, который здесь, как я потом узнала, собирали и солили, как капусту. С собой взял рюкзак, охотничий нож, спички в пакете, три бутерброда с колбасой и пластиковую полторашку с водой. Не вернулся ни к вечеру 11-го, как обещал, ни к обеду следующего дня. Удивительно, что заявление приняли у матери сразу. С другой стороны, здесь все друг друга знают, пацан не беспризорник, наоборот тихоня.
Я перелистала страницы. Показания матери, Голубевой Елены Викторовны, женщины тридцати восьми лет, работающей упаковщицей на хлебозаводе. Соседей, которые видели Пашу утром у подъезда. Участкового Зуева, который первым выехал на место и организовал поиск силами местных алкашей. Протокол осмотра места жительства — ничего подозрительного, комната подростка в обычном состоянии, постель не заправлена, на столе тетради с домашним заданием, дневник с тройками и четверками. Запрос в больницу — не обращался, никто похожий не поступал. Запрос в школу — пропустил два дня, конфликтов не было, никогда до этого прям целые дни не прогуливал, уроки, один-два, бывало. Участковый Зуев провел опрос одноклассников, с кем более-менее парнишка общался, пять человек, и в показаниях одного из них, Малькова Сергея, было: «Паша в последнее время ходил странный, на вопросы отвечал невпопад, говорил, что в лес ему надо». Но Зуев это в протоколе пометил как «не заслуживающее внимания» и в графе «обстоятельства, имеющие значение» не указал.
Я закрыла папку и посмотрела в окно. На улице было серо, облака низкие и влажные, вот-вот должен был пойти дождь или мокрый снег. По тротуару шла женщина с коляской, толкая её перед собой по разбитому асфальту, и дворняга без поводка бежала рядом, принюхиваясь к лужам. Обычный день в маленьком городе, где ничего не происходит до тех пор, пока что-то не случается, и тогда оказывается, что ресурсов на это «что-то» ни у кого нет.
В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, и вошёл мужчина в форме старшего лейтенанта. Молодой, чуть за тридцать, с простым лицом, короткими тёмными волосами и внимательными серыми глазами, которые смотрели прямо и без напряжения. Участковый Зуев, поняла я, потому что участковых в штате было двое, и один из них, по словам дежурного, был в отпуске.
— Доброе утро, — сказал он, прикрывая за собой дверь. — Вы, наверное, наш новый следователь. Я старший лейтенант Зуев, участковый. По Голубеву буду помогать, если вы не против. Калинин сказал, чтобы я вас ввел в курс дела.
— Садитесь, — я освободила стул для посетителей, стянув с него сумку и бросив ее рядом со столом. Нагнулась, доставая из бокового кармана чистый блокнот — Что думаете по делу?
Зуев сел, положил на колени фуражку, которую до этого держал в руках, и на секунду задумался, подбирая слова.
— Думаю, что парень в лесу, — сказал он наконец. — Тайга большая, а он не первоклассник, четырнадцать лет, ориентироваться умел, отец его брал на охоту, учил следы читать. Ищем уже два дня, прочесывали квадрат примерно километр на километр в том направлении, куда он обычно ходил. Ничего. Группа из местных, человек пять, собрались сами, без указки, потому что знают — у нас нет столько людей на официальный поиск. Старший — Степаныч, он тут всех охотников и грибников знает, сам лесник на пенсии. Говорит, что следов нет совсем.
— Как это нет? — я почувствовала раздражение, которое не имело отношения к Зуеву, а скорее к обстоятельствам, которые я не могла контролировать. — Снег сошёл не везде, земля мокрая, должны были остаться отпечатки обуви, не летал же он в конце концов!
— А вот так, — Зуев развёл руками, и в этом жесте было что-то усталое и привычное, как будто он уже объяснял это не раз. — В том месте, куда он пошёл, есть тропа грибная, местные её «Глухаркой» называют, потому что там всегда слышно, как глухари токуют по весне. Грязь, снег подтаял, отпечатки должны были остаться — любой след оставляет ямку, тем более мальчишка в ботинках с рифленой подошвой. А там пусто. Будто его там и не было. Ни следов, ни мусора, ни упавшей бутылки.
— Может, пошёл другой дорогой? — спросила я, хотя сама понимала, что вопрос звучит наивно.
— Мать говорит, что всегда ходил по этой, — ответил Зуев терпеливо. — Любил то место. Тишина, грибы, ручей в полукилометре, вода чистая. Знал его как свои пять пальцев, с детства там бегал. Степаныч сказал, что лес не хочет отдавать. Что надо подождать, может, через пару дней сам выйдет, если не замерзнет ночами.