Никон Пелецкий – Живыми не возвращаются (страница 2)

Где-то на лестничной клетке хлопнула дверь, и чьи-то шаги прогрохотали по ступенькам вниз. Я вздрогнул и, наконец, отвел глаза от фотографии, на автомате перевернув ее изображением вниз. Кажется, я даже забыл как дышать, пока смотрел на него.

Я потянулся к стопке рукописных листов — это выглядело как дневниковые записи, скорее даже похоже на мемуары. Мать не была склонна к графомании и, тем более, бесполезному собирательству. Если она хранила эти папки двадцать два года, значит, она считала, что они стоят того.

Я открыл первую страницу.

Мать писала мелко, но разборчиво. Ее почерк не менялся с годами — мелкие, округлые буквы без наклона, плотные строки почти без полей.

Я пробежал глазами пару страниц и вернулся к началу.

***

Самолет сел в Красноярске в семь утра по местному времени, за иллюминатором ещё было темно и горели огни взлетной полосы, отражаясь в мокром, после ночного дождя, бетоне. Я посчитала часы с момента вылета из Петербурга: полтора часа до Москвы, потом пересадка с двухчасовым ожиданием в Шереметьево, потом ещё четыре с половиной до Красноярска, и всё это время я ни разу не сомкнула глаз. Посмотрела на свое отражение в стекле — уставшее, с залегшими под глазами тенями — в целом, как обычно. В голове крутилась одна и та же карусель из образов, разговоров и обид, которые не давали выдохнуть ни на минуту.

В Шереметьево, перед посадкой на красноярский рейс, я в последний раз звонила из таксофона, потому что мобильный почти сел, Денису, и он сказал ровным, чуть усталым голосом: «Жень, ну сколько можно? Я не поеду в эту дыру. У меня здесь работа, вся жизнь, ты же знаешь, я не могу бросить проект на середине. Ты сама всё это затеяла, когда полезла спорить с Сергеевым». Как будто бы мне прям хотелось этого скандала! Меня сослали приказом из управления после того, как я отказалась закрыть дело о пропажах людей на вещевом рынке, потому что считала, что улик достаточно для возбуждения, а Сергеев считал, что найденного мной достаточно для перевода к черту на рога, чтоб не путалась под ногами. Спорить с Денисом по телефону не было ни сил, ни времени — решение он уже принял, свой комфорт для него всегда был на первом месте, а я, видимо, на втором. Надеюсь. Я положила трубку и до самого Красноярска не включала телефон, хотя и знала, что мама может позвонить. Скинула ей смс, что все в порядке, уже забирая сумку с ленты.

В здании аэропорта пахло керосином из открытых дверей подсобки и дешёвым растворимым кофе из автомата, который стоял у выхода в город. Я прошла к стеклянным дверям, держа под мышкой папку с командировочным предписанием и направлением в ОВД Сосновки, хотя с распростертыми объятиями никто меня здесь не встречал. Сонный мужик, с табличкой в опущенной руке, стоял у крайней стойки и лениво разглядывал проходящих. Табличка была из картона, надпись от руки синим фломастером, буквы прыгали вверх-вниз: «Евгения Сергеевна» — это я. Подошла, представилась по форме.

— Ковалёв, — сказал мужчина, складывая табличку вчетверо и убирая во внутренний карман куртки, он окинул меня взглядом, который я привыкла называть «оценивающим» — за время работы в милиции я научилась различать, когда мужчина смотрит на женщину, а когда сотрудник смотрит на нового коллегу. В его случае было что-то среднее, но без лишнего интереса. — А вы, значит, наша новая следователь.

Он произнес это как утверждение, а не как вопрос — я и не отреагировала, сочтя приветственную беседу оконченной. Ковалёву было под сорок, лицо обветренное, в мелких морщинах вокруг глаз и губ, как у всех, кто много времени проводит на улице независимо от погоды, одет в теплую, не первой свежести, куртку защитного цвета, засаленные джинсы и видавшие виды берцы. Он не предложил помочь с сумкой — не очень-то и хотелось — кивнул в сторону старого темно-зеленого УАЗа, который стоял на парковке у самого выезда из аэропорта, и я потащилась за ним, проклиная, мысленно, долгую дорогу и неудобные сидения в самолете.

Машина завелась с третьей попытки, мотор чихнул, закашлял и наконец ровно загудел, Ковалёв выругался, привычно, как человек, который делает это каждый день и уже не вкладывает в мат эмоций, и мы выехали с территории аэропорта в серое апрельское утро.

Красноярск остался за спиной быстро — сначала потянулись спальные районы с панельными девятиэтажками, потом пошли гаражи-ракушки, сбитые в бесконечные ряды вдоль дороги, потом пустыри с редкими кустами и торчащими из земли железобетонными плитами, а потом кончилось всё — и началась Тайга. Двухполоска с разбитым асфальтом, который местами был залатан заплатками из битума и гравия, уходила в серую мглу на горизонте, и справа и слева от неё стоял лес. Сосны, берёзы, редкие лиственницы с голыми ветками, в глубине, под деревьями, еще лежал снег, грязный, осевший, с проталинами у стволов, хотя на календаре была середина апреля и в Петербурге уже вовсю текли ручьи и набухали почки.

— Как там в Питере? — спросил Ковалёв, словно прочитав мои мысли, он следил за дорогой и одновременно доставал пачку «Примы» из внутреннего кармана куртки. — Погода, небось, лучше?

— Сыро, — сказала я, потому что говорить не хотелось, но и молчать в чужой машине на протяжении почти двухсот километров дороги было неловко. — Ветер с залива, плюс десять, всё течёт.

— А у нас тут снег еще не сошел, — он прикурил от зажигалки, выпустил дым в приоткрытое окно, и сигаретный запах смешался с запахом бензина и хвои. — Мороз по ночам до минус пяти, днём плюс пять в лучшем случае. Грязь, конечно, но это до мая, потом подсохнет.

Он помолчал, обгоняя лесовоз, который медленно полз по полосе, гружёный свежеспиленными брёвнами.

— Вы в тайге-то бывали когда? — спросил он, когда мы снова вернулись на свою полосу.

— Нет, — ответила я честно. Максимум, что я видела из леса — это парк в Купчино и лесополосу вдоль Московского шоссе.

— Ну привыкайте, — Ковалёв усмехнулся в усы. — У нас она везде. Город маленький, а за домами сразу лес. Километров на тыщу, если не больше, если в сторону Туруханска пойти. Не все возвращаются из Тайги, много дураков там лежит.

Он произнёс это констатируя факт, как будто говорил о том, что зимой надо ставить зимнюю резину, а летом — летнюю. Я смотрела в окно. Лес вокруг был не похож на рощицу возле нашей дачи, где через каждые двести метров тропинка к дачному поселку или асфальтовая дорожка к остановке автобуса. Там — берёзки, по колено травы, птички, цивилизация в пятнадцати минутах пешком. Здесь деревья стояли плотно, ствол к стволу, нижние ветви сухие и колючие, а между стволами — темнота, в которую не проникал даже серый дневной свет, и эта темнота казалась плотной, почти осязаемой.

— Я Алтай исходил, — продолжил Ковалёв, затягиваясь и стряхивая пепел в приоткрытое окно, причём пепел залетел обратно в салон, но он не обратил на это внимания. — Пешком, с рюкзаком — каждый год в отпуск езжу. Красота там, дух захватывает, горы, озёра, снежники даже в июле. А в тайгу здешнюю не хожу. Так, по краю, не дальше трех километров от города.

— Почему? — спросила я просто для того, чтобы поддержать разговор, молча ехать по лесу было неуютно, тишина давила.

— А зачем? — он повернул голову и посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не смогла прочитать. — Лес, он чужой. Горы тоже, но они ценят волю. Гора — это цель, есть вершина, есть подъём, и есть обзор. Ты видишь, куда идешь, и откуда пришёл. А тайга глубока, как море. Забрёл — и нет тебя, через пять минут не знаешь, откуда пришел. Смотришь на солнце, а понять, где восток, даже с компасом, не можешь, потому что он крутится, как бешеный. Ты не видишь, где тропа, а где уже чаща. Не любит лес, когда далеко заходят.

Я промолчала, потому что не знала, что ответить на это. В Петербурге такие разговоры ведут либо бабушки у подъезда, либо слишком впечатлительные экскурсоводы в музеях.

— Местные говорят: лес зовет, — добавил Ковалёв, и голос его стал тише, как будто он не хотел, чтобы кто-то ещё услышал эти слова, хотя в машине, кроме нас, никого не было. — Не всех, конечно. Но если ему кто понравился — не отпустит. Я сам не видел, но старики рассказывают. Дескать, Тайга живая. И если ты ей встал поперёк или, наоборот, приглянулся — всё, считай, нет тебя.

— У нас в Питере тоже про Невский проспект говорят, что он забирает, — сказала я сухо, даже резче, чем планировала. — Туристов. Особенно в час пик на переходе у Гостиного двора.

Ковалёв хмыкнул, хрипло и коротко, как человек, который понял, что его собеседник не разделяет его взглядов, но не обиделся на это.

— В каждой избушке свои погремушки, — он замолчал на несколько секунд, обгоняя фуру с надписью «Лесосибирск» на борту, потом добавил, уже без улыбки: — Только я двадцать лет здесь живу. И знаете, сколько человек за это время в лесу пропало? Тех, кого не нашли совсем, ни следов, ни костей? Двадцать восемь. И это только официально зарегистрированных. А есть ещё те, кто ушёл и не вернулся, а заявление не писали, потому что родственники решили, что сам ушёл, алкаш, бросил семью, мало ли, в город уехал за новой жизнью. И не считает их никто.

Я не ответила. Мне не хотелось говорить о пропавших людях до того, как я приступила к обязанностям и увидела хотя бы одно дело своими глазами. Я ехала сюда работать по специальности, а не слушать байки водителя, который, может быть, и правда верит в то, что говорит, а может быть, просто развлекается, стращая новенькую.