Никон Пелецкий – Живыми не возвращаются (страница 5)

В лес мы въехали через проселочную дорогу, которая через полкилометра превратилась в две колеи, заполненные жидкой грязью. По бокам стояли высокие, прямые, с красноватой, покрытой лишайником, корой, сосны и между ними — прошлогодний папоротник и мелкий кустарник, который я не могла определить. Воздух пах хвоей, прелой листвой и сырой землёй, и в этом запахе было что-то древнее и плотное, как будто здесь никогда не ступала нога человека, хотя тропа была совсем рядом.

Степаныч остановил машину на поляне, где когда-то была делянка — об этом говорили пни с ровными спилами и поросль осины, которая быстро захватывает вырубки. Дальше дороги не было, только тропа, уходящая вглубь леса между двумя старыми лиственницами. И тишина. Такая плотная, что через минуту у меня начал звенеть в ушах тот самый звук, который появляется, когда закрываешь уши ладонями и слушаешь собственную кровь

— Тут тропа, Глухарка, — сказал Степаныч, показывая рукой в лес. — Паша знал её с детства, ходил здесь с отцом, потом один. Я в первый день прошёл до ручья — километра два, может, чуть больше. Следов нет.

— Покажите, — я вышла из машины, поправила рюкзак на плечах и проверила, на месте ли фотоаппарат в чехле, прицепленный на карабин сбоку.

Зуев остался у ГАЗа — достал сигареты и закурил, прислонившись к капоту. Я пошла за Степанычем. Он двигался по лесу бесшумно, ставя ноги так, что даже сучья под его кирзовыми сапогами не трещали — навык, выработанный десятилетиями ходьбы по лесу. Я старалась не отставать, но мои армейские ботинки чавкали в мокрой земле, цеплялись за корни, и я раз за разом оскальзывалась на мокрой траве и торчащих корягах.

Тропа была едва заметная, вытоптанная грибниками и охотниками, идущая между стволами и огибающая особо толстые деревья. Мы прошли метров триста, и Степаныч остановился у старой берёзы, на коре которой был вырезан ножом крест, уже затянувшийся смолой по краям.

— Отсюда начинается другая тропа, — сказал он, не оборачиваясь. — Дальше Пашка обычно сворачивал к ручью, там у него было место, где он сидел, рыбу ловил, костры жёг. Я уже ходил туда в первый день. Искал следы, хоть какие-то зацепки. Ничего.

Я осмотрелась. Под ногами — мокрый, полусгнивший мох, прошлогодние листья, мелкие ветки. Если по этому месту прошёл человек, даже очень осторожный, следы должны остаться — вмятина в мху, сломанная ветка, примятая трава. Вон после нас со Степанычем отлично заметно как мы шли. Но я не видела ничего, кроме отпечатков лап, видимо заячьих, и птичьих следов, похожих на звездочки. Словно земля сомкнулась за спиной Паши Голубева и не оставила ни одной улики, ни одной зацепки, за которую можно было бы зацепиться. Или он все-таки умеет летать.

— Местные говорят, — тихо сказал Степаныч, глядя куда-то в глубину леса, за берёзу, — что в этом году лес голодный. Прошлым летом пожары были, грибы не уродились, ягода мелкая, зверь отощал и ближе к людям пошёл. Может, ему надо что-то, кого-то.

Я не стала спрашивать, кому «ему», потому что не хотела продолжать этот разговор. Вместо этого я достала фотоаппарат, сделала несколько снимков тропы, берёзы с крестом, земли вокруг. Потом мы пошли дальше — ещё метров двести, до ручья, который журчал по камням, прозрачный и холодный. На берегу ручья я нашла место, где кто-то сидел — чистое, оттертое после зимы бревно, остатки кострища с пеплом и обгоревшими ветками. Кострище было старое, сильно размокшее, не меньше недели, а то и больше. Судя по всему, Паша действительно часто бывал здесь, но в день исчезновения он сюда не дошел, либо дошел, но не оставил следов, что было невозможно с точки зрения криминалистики.

Мы вернулись к ГАЗу, и я сказала Зуеву:

— Сегодня прочёсываем дальше. Берите людей, сколько сможете. Я хочу пройти весь квадрат, который вы наметили, и еще на полкилометра к северу, к болоту.

— Весь квадрат — это три на три километра, — заметил Зуев, выбрасывая окурок в грязь. — За день не управимся, даже если возьмём десять человек.

— Управимся, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — До темноты у нас часов семь. Если не найдем ничего сегодня — завтра будем расширять зону.

Мы взяли ещё четверых — местных мужиков, которых Зуев собрал по телефону за полчаса: двое из них были охотниками, один работал на пилораме, четвёртый был пенсионером, который согласился помочь за бутылку, о чём Зуев предупредил меня, чтобы я не задавала лишних вопросов и не забыла эту самую бутылку Зуеву возместить в местном магазине. Построились цепью, интервал метров пятнадцать, и пошли от дороги на север. Я шла справа, рядом со мной — парень лет двадцати в камуфляже, молчаливый, с настороженными глазами, которые постоянно шарили по сторонам, как будто он ждал, что из-за дерева выскочит что-то и нападёт.

— Ты местный? — спросила я, чтобы нарушить тишину, которая давила на уши.

— Ага, — ответил он, глядя вперед.

— Боишься леса?

Он покосился на меня, и в его взгляде было что-то, что я не могла прочитать — может быть, обида на вопрос, может быть, удивление.

— Не боюсь, — сказал он после паузы. — Уважаю. Это разные вещи.

Мы шли еще час, может, немного больше. Лес менялся: сосны сменились осинами и березами, которые росли криво и низко, земля стала влажнее, появились целые лужи, затянутые зелёной ряской, и воздух стал тяжелее, с запахом болотной ржавчины. Я заметила, что мужики в цепи начали переговариваться тихо, короткими фразами, и в их голосах было что-то, что я не могла определить — какая-то настороженность, которая передавалась от одного к другому, как эстафетная палочка.

В полдень мы сделали привал на сухом пригорке, где росла старая лиственница с раздвоенной вершиной. Я достала шоколадку, откусила кусок, жуя, развернула карту на коленях. Мы прошли примерно половину квадрата — около полутора километров в глубину и километр по фронту. Ничего. Ни обрывка одежды, ни следа человеческой обуви, ни окурка, ни консервной банки, ни обертки от конфеты. Лес был девственно чист, как будто здесь никогда никто не ходил, хотя до города было всего три километра и каждые выходные в этих местах собирали грибы и ягоды.

— Может, он вообще в другую сторону ушёл, — сказал один из мужиков, тот, что постарше, с седой бородой и красным носом, который выдавал в нем любителя выпить. — Может, его и не было здесь вовсе. Мать могла перепутать. Кто знает, что пацану в бошку пришло.

— Мать сказала, что был, — отрезал Зуев, и в его голосе я услышала усталость и раздражение, которые копились с самого утра.

— Мать много чего скажет, — мужик сплюнул на землю, и плевок упал на прошлогодний лист. — Особенно когда пацан пропал и ей надо хоть что-то делать, а не знает че. Лес не отпускает. Хоть всю тайгу прочешем, пустое, коли лес не отдаст.

Я поднялась, отряхнула джинсы от мха и налипшей хвои.

— Продолжаем, — сказала я, и все поднялись без споров, потому что спорить со следователем, которую прислали с центра, никому не хотелось. Пусть и знали, что за заслуги сюда не отправляют, но на всякий случай опасались.

Мы прошли ещё километр, и лес снова изменился — осины и березы кончились, начались лиственницы, редкие и высокие, с мягкой хвоей на нижних ветвях. И тут я увидела это.

На земле, между двумя корнями старой лиственницы, которые вылезали из земли как змеи, лежала кепка. Простая, синяя, с вышитым логотипом футбольного клуба «Зенит» — белая эмблема, которую я знала с детства, потому что отец болел за эту команду. Я подошла, присела на корточки, не трогая находку. Кепка была влажной, но не мокрой — пролежала здесь, судя по состоянию ткани, не больше суток, потому что за сутки в сыром лесу она бы пропиталась водой насквозь. Осторожно подцепила подобранной веточкой, приподняла — на внутренней стороне, на этикетке с размером, кто-то написал шариковой ручкой инициалы: «П. Г.».

— Зуев, — позвала я, не повышая голоса. — Смотрите.

Он подошел, опустился рядом со мной, взял кепку носовым платком, повертел в руках, осмотрел со всех сторон.

— Пашина, — сказал он тихо. — Мать говорила, что он в ней все время ходил, с тех пор отец привёз из Питера лет пять назад. Любил её, даже зимой не снимал.

— Где остальные вещи? — спросила я, вставая и оглядываясь вокруг. Рюкзак, нож, бутылка с водой, спички, бутерброды — ничего этого не было в радиусе двадцати метров, насколько я могла видеть. Только кепка, лежащая на земле, как будто кто-то специально положил её на видное место, между корнями, чтобы точно не пропустили. Задрала голову, разглядывая дерево — совершенно обычное, никаких следов, что на него кто-то залезал, кора целая, ветки не тронуты.

Мужики сгрудились за моей спиной, я слышала их тяжелое дыхание и перешептывание. Старый, с седой бородой, перекрестился мелко и часто, как бабка в церкви.

— Нашли, — сказал он, и в его голосе не было радости. — А лучше бы не нашли.

— Почему? — спросила я, поворачиваясь к нему.

— Потому что теперь он не вернётся, — ответил старик, и мужики закивали, как будто он сказал что-то очевидное. — Лес показал, что взял. Кепку отдал — как подачку, чтоб было что хоронить. А тело не отдаст. Это знак.

Я достала полиэтиленовый пакет из рюкзака, аккуратно, за края, чтобы не стереть возможные отпечатки пальцев, положила кепку внутрь, завязала узлом и сунула в рюкзак.