Никон Пелецкий – Живыми не возвращаются (страница 6)

— Продолжаем поиск, — сказала я. — До границы квадрата осталось полкилометра. Проходим до конца и возвращаемся.

Никто не возразил, но я чувствовала, как они смотрят на меня — неодобрительно, с той молчаливой уверенностью, что я делаю что-то неправильное, что я не понимаю местных правил и лезу туда, куда не надо.

Мы прочесали весь квадрат к пяти вечера. Ничего больше. Ни Паши, ни его рюкзака, ни ножа, ни бутылки. Только кепка под старой лиственницей, в трёх километрах от города, в той части леса, где, по словам Степаныча, даже грибники редко появлялись, потому что там было сыро и тучи гнуса летом.

В машине, когда мы ехали обратно в город, я сидела молча, глядя на дорогу и прокручивая в голове все детали. Степаныч в тяжелом молчании вёл ГАЗ и даже не курил.

— Ты не понимаешь, дочка, — сказал он наконец, когда город показался из-за поворота, и я увидела трубу пилорамы и крыши домов. — Вы думаете, что работаете с фактами. А здесь факты не работают. Лес старше нас. И он живёт по своим законам.

Я не ответила. В отделе я поднялась в свой кабинет, села за стол, открыла папку и начала писать протокол осмотра места происшествия — перечислила координаты, описание местности, состояние находки, свидетелей, присутствовавших при обнаружении. Надо будет у них подписи еще собрать. Потом закрыла папку и долго сидела, глядя в стену.

Думала я о версиях. Версия первая: подросток заблудился. Четырнадцать лет, знал тропу, ориентировался в лесу с детства, имел при себе спички и нож. Вероятность того, что он заблудился в знакомом лесу, была низкой, но не нулевой — мог свернуть не туда, отвлекшись на что-то, мог потерять чувство направления в сумерках, мог испугаться и начать кружить. Противоречия: отсутствие следов на мокрой земле, найденная кепка в месте, которое не соответствовало его обычному маршруту (Степаныч сказал, что он к лиственницам не ходил, предпочитал сосняк у ручья).

Версия вторая: несчастный случай. Упал, сломал ногу, не смог двигаться, замёрз ночью. Или утонул в ручье — но ручей был мелкий, по колено. Или напал зверь — но следов крови, клочьев одежды, останков не было, а хищник не уносит жертву целиком, не оставляя ни единого следа. Противоречия: отсутствие тела, отсутствие следов борьбы, отсутствие признаков падения или утопления в радиусе двух километров.

Версия третья: криминал. Кто-то встретил Пашу в лесу, напал, убил, спрятал тело. Противоречия: отсутствие мотива у предполагаемых злоумышленников — у матери Паши не было врагов, отец умер два года назад от инфаркта, сам Паша ни в какие криминальные истории не ввязывался, учителя характеризовали его как обычного подростка, дрался пару раз в школе, но без серьёзных последствий. Отсутствие следов транспорта, борьбы, орудия преступления. И главное — зачем похитителю или убийце оставлять кепку на видном месте? Для следователя это была нелогичная деталь — преступник, который хочет скрыть следы, не будет разбрасывать улики.

Версия четвертая: маньяк. Серийный убийца, действующий в лесу, заманивающий людей и исчезающий вместе с ними. Я подумала об этом, когда мы шли по лесу, и когда нашла кепку, и когда ехала обратно в город. Двадцать восемь пропавших за двадцать лет. Теперь двадцать девять. Статистически вероятность была низкой — в Красноярском крае с девяносто пятого не было зафиксировано больше ни одного случая серийных убийств, по крайней мере официально. Но это ничего не значило — маньяки часто действуют так, что их не находят годами, а в тайге можно спрятать тело так, что его не найдут никогда. С другой стороны, маньяк, который оставляет кепку на виду, — это маньяк, который хочет, чтобы его искали. Хочет внимания. Хочет игры. А значит, он должен был оставить и другие следы — какие-то послания, метки, трупы в конце концов. Но ничего этого не было. Только пропавший подросток, который ушёл в лес и не вернулся. Я отмела версию о маньяке как маловероятную из-за отсутствия повторяющихся эпизодов и каких-либо доказательств. Но в глубине сознания, на той самой подкорке, о которой я читала в учебниках по психологии, она засела, как заноза. Я не могла от неё избавиться, хотя понимала, что это иррационально.

Я снова открыла папку и написала на полях: «Версия 4 — маньяк. Малоправдоподобно из-за отсутствия аналогичных эпизодов в районе и области за последние 5 лет. Но исключать полностью нельзя». Потом перечитала и подчеркнула слово «малоправдоподобно» дважды, как будто хотела убедить саму себя. А потом дописала, сомневаясь, что это вообще я пишу «проверить другие случаи исчезновений»

Потом я подумала о том, что нам нужна помощь. Если бы можно было запросить военных из ближайшей части — а в пятидесяти километрах от Сосновки стоял радиотехнический батальон, — они бы организовали прочесывание леса цепью за один день, человек двести, с собаками и средствами связи. Но я знала, что никто не даст мне такого права. Двадцатитрехлетняя соплячка, сосланная из Петербурга за конфликт с начальством, будет отправлена на три буквы первым же военным командиром, которому она позвонит. Даже Калинин, подполковник со стажем больше, чем мне лет, вряд ли смог бы договориться с военными без бумажки из области, а бумажки никто не подпишет ради одного пропавшего пацана. Я злилась — на себя, на систему, на этот город, на лес, который молчал и не отдавал свои тайны. Я думала о том, как завтра утром соберу местных мужиков, сколько смогу, и мы пойдём снова, потому что нужно искать.

В квартире я позвонила Денису. Долго слушала гудки — пять, шесть, семь, — потом сбросила. Написала смс: «Приехала. Всё в порядке. Скучаю». Подумала и удалила, не отправив. Потом набрала мамин номер, поговорила пять минут про погоду и про то, что квартира нормальная, соседи шумные, но жить можно. Мама спросила про Дениса, я сказала, что всё хорошо. Она не поверила, но не стала давить.

Я легла на диван, закрыла глаза, и перед внутренним взором снова встала кепка на земле между корнями. И чувство, которое я не могла объяснить рационально — что это не случайная находка, а что-то вроде послания. Не мне, нет, я в это не верила. Но кому-то. Или просто знак, который местные мужики прочитали как «лес взял», а я должна была прочитать как улику. Но улику чего?

Я встала, подошла к окну. За стеклом темнела улица, горел единственный фонарь на столбе, и за ним — черная стена леса, которая казалась ещё более плотной и враждебной в темноте. Я смотрела на неё и думала о Паше Голубеве. О том, что завтра я снова пойду в этот лес, и буду искать, пока не найду. Не потому, что верю в чудеса или в то, что лес можно переспорить. А потому, что это моя работа.

Я достала блокнот, открыла чистую страницу и написала план на завтра: «06:00 — подъём. 07:00 — сбор в отделе, инструктаж. 08:00 — выезд в лес, расширение зоны поиска на северо-запад, два квадрата по два километра. 12:00 — привал, опрос Степаныча о других местах, где мог бы быть Паша. 16:00 — возвращение, составление протоколов. Вечером — звонок в воинскую часть, попробовать договориться через Калинина».

Потом закрыла блокнот, выключила свет и долго лежала в темноте, слушая, как старый холодильник гудит на кухне и где-то за стеной Галина Петровна ругается на детей, которые не ложатся спать. Завтра будет новый день.

***

Я читал дальше.

Ещё страницу. Потом ещё. Перелистнул — и не сразу заметил, что начал следующую. Бумага шуршала, мать писала плотно, почти без абзацев, глаза быстро уставали, но остановиться я не мог. Я не искал ничего конкретного — просто втянулся в её голос, в этот сухой ритм фраз, который я помнил по ее рабочим материалам, но здесь он звучал иначе. Будто она сама не до конца верила — и всё равно записывала.

За окном стемнело. Я не зажигал свет. Только жёлтый фонарь давал полосу, которая ползла по полу от двери к шкафу, и когда она доползла до стены, я вдруг понял — прошло несколько часов. В комнате похолодало. Батареи, несмотря на осень, грели слабо, а я сидел на полу, прислонившись к стене, и не сразу заметил, как замерз.

Я отложил блокнот на колени, потёр лицо. Во рту пересохло, язык прилипал к нёбу. Я не пил с тех пор, как сел читать. Даже не вставал. Телефон пару раз мигнул — я не посмотрел.

В темноте квартира казалась больше. Я посмотрел на разложенные папки, на стопку фотографий, на коробку. И подумал: она это уже видела. Мать. Всё это — лес, тропу без следов, кепку между корней. Двадцать два года назад. И тогда у неё не было ответов.

Я снова взял блокнот, пролистал, перечитал упомянутые страницы. Четыре версии. Заблудился, несчастный случай, криминал, маньяк. И в конце — «малоправдоподобно», подчеркнуто дважды.

Я закрыл блокнот и задумался.

В Карелии, когда мы нашли того мужика у ручья, я потом долго прокручивал дело в голове. Мы проходили это место. Я ставил знак на сосне, отметил на карте. Через три дня его нашли в двадцати метрах от моего же знака. Он ничего не мог объяснить. Говорил, что шёл на звук воды, пил из ручья, а дальше пусто. Но я помнил другое: когда мы прочесывали квадрат во второй раз, я проверял тот участок и не было там следов. Ни старых, ни новых. А он говорил, что провел там три дня.

Я отложил блокнот и поднялся. Ноги затекли, колени хрустнули. Сделал несколько шагов, разминая спину. Пересел в кресло у окна, откинул голову. За стеклом уже не было темно — небо на востоке серело, подсвечивая крыши. Я смотрел на этот свет и думал о матери. Как она сидела здесь, в этой же комнате, и перечитывала. Возвращалась. Искала то, что упустила.