Никон Пелецкий – Любовь от гробовой доски (страница 9)

Увидела собаку и замерла.

— Это Аделаида, — сказал Квон, не поднимая головы. — Будет жить со мной.

Светлана Петровна смотрела на черную тушу, распластавшуюся на полу, на тяжелую голову, лежавшую прямо на ботинках Квона. Собака даже не пошевелилась, только ухом повела в сторону секретарши.

— Какая красивая, — сказала Светлана Петровна осторожно. — Ризеншнауцер?

— Да.

— А откуда...

— С кладбища. Хозяин умер, вдова отказалась.

Светлана Петровна несколько секунд помолчала, потом сказала:

— Молодец, Виктор Олегович.

Квон не ответил. Делал вид, что читает договор, но на самом деле просто смотрел в одну точку, чувствуя на ботинках тяжелую теплую голову. Аделаида дышала ровно, иногда вздыхая во сне. В кабинете было тихо и спокойно.

Аделаида Викторовна вздохнула еще раз и окончательно уснула, оставив голову у него на ботинках, Квон не шевелился. Допивал кофе, смотрел в окно на серое утро и думал о том, что сегодня ему предстоит купить мягкое печенье, конфеты и, кажется, терпеть еще и игрушку для собаки, которую соседка наверняка припрет вечером.

«Ты обзавелся семьей, Виктор Олегович, — сказал он себе. — Поздравляю».

Аделаида во сне дернула лапой. Квон опустил руку и погладил жесткую шерсть. Собака вздохнула и затихла.

Глава 6

Быт с Аделаидой Викторовной оказался на удивление приятным.

Квон, ожидавший что в его выверенную, тихую, подчиненную расписанию жизнь ворвется хаос на четырех лапах, ошибся. Собака не стояла на ушах, не грызла обувь и не метила углы. Не выла, оставленная одна — он проверил это однажды: съездил в магазин на сорок минут, вернулся, а Аделаида Викторовна лежала на лежанке в той же позе, в какой он ее оставил, и даже бровью не повела. Только посмотрела на него с легким упреком: «Ты меня за кого держишь? Я взрослая дама, а не болонка».

Может быть, она до сих пор пребывала в трауре, а может быть, так проявлялся ее характер — меланхоличный и чинно-сдержанный. Квон не знал. Он вообще не был экспертом по собакам, но быстро понял: Аделаида Викторовна — собака с чувством собственного достоинства. Она не попрошайничала, не лезла под руку и не требовала внимания. Она просто находилась рядом. Лежала у ног в кабинете, шла сзади и справа на прогулке, сидела тихо, когда Квон проводил встречи, и ни разу не нарушила тишину неуместным лаем.

Через три дня Квон даже думать перестал о том, чтобы оставлять ее дома. Зачем? В конторе она вела себя идеально. Лежала на старом пледе, постеленном в углу кабинета, ставшим официальной лежанкой, и не двигалась, пока Квон работал. Если приходили посторонние, Аделаида поднимала голову, оценивала человека и, если тот не вызывал беспокойства, снова укладывалась.

Светлана Петровна, которая сначала побаивалась собаку, уже через неделю приносила Аделаиде Викторовне кусочки сыра.

— Виктор Олегович, можно? — спрашивала она из дверей, держа сыр на ладони.

— Спросите у нее, — отвечал Квон.

Аделаида Викторовна смотрела на сыр, потом на Светлану Петровну, потом снова на сыр. Брала аккуратно, с достоинством, кивала (Квон готов был поклясться, что кивала) и снова укладывалась. Светлана Петровна после этого весь день ходила довольная.

Присутствие собаки в похоронном бюро оказалось неожиданно уместным. Квон заметил это в первый же раз, когда пришла клиентка — женщина лет пятидесяти, потерявшая мужа. Держалась она молодцом, но руки у нее тряслись. Она села на стул в кабинете, увидела Аделаиду, лежавшую в углу, и спросила:

— Это ваша?

— Моя, — сказал Квон.

— Какая красивая. — Женщина посмотрела на собаку, и лицо у нее чуть дрогнуло, напряжение немного отпустило. — Я всегда хотела ризена, но муж не любил больших собак.

Квон не стал говорить, что Аделаида тоже досталась ему не по любви. Просто подвинул коробку с салфетками ближе к краю стола и начал разговор. Женщина время от времени смотрела на собаку, и это как будто помогало. Квон оформил документы за пятнадцать минут без обычного напряжения, висевшего в воздухе, когда человек впервые переступал порог похоронной конторы.

После ухода клиентки он посмотрел на Аделаиду. Собака лежала с закрытыми глазами, но Квон знал, что она не спит, одно ухо было повернуто в его сторону.

— Ты хорошо работаешь, — сказал он.

Аделаида Викторовна открыла один глаз, посмотрела на него и снова закрыла.

Встречи с поставщиками и подчиненными проходили при ней же. Квон не делал из этого секрета и не извинялся за ее присутствие. Собака лежала в углу и всё. Поставщик гробов, пожилой мужчина, похожий на корень старого дерева, спросил:

— А она не кусается?

— Если не трогать, — ответил Квон.

Поставщик не трогал. Аделаида Викторовна не кусалась.

Проблемы начались, когда в кабинет зашел начальник могильщиков, Борисыч. Мужик грубый, прямой, работающий с землей, лопатами и покойниками тридцать лет. Он увидев собаку, крякнул:

— О, Виктор Олегович, завели охрану?

И, не спрашивая, протянул руку, чтобы потрепать Аделаиду между ушей. Такие жесты Квон видел на кладбище постоянно — мужики не церемонятся, с собакой как с собакой.

Аделаида Викторовна не зарычала и не оскалилась. Она просто очень аккуратно и очень сдержанно щелкнула зубами в сантиметре от ладони Борисыча. Не цапнула, нет. Просто обозначила границу и посмотрела на Квона.

Взгляд был красноречивее любых слов.

«Ты что вообще позволяешь? Алло?»

Борисыч отдернул руку и почесал затылок.

— Да я чо, я ничего. Собака умная. Понимаю.

Квон кивнул.

— Она у нас дама с характером, не любит фамильярности.

Борисыч больше и не пытался. Аделаида Викторовна снова улеглась, положив голову на лапы, но глаз с могильщика не спускала, пока тот не вышел.

Квон, оставшись один, посмотрел на собаку.

— Ты права, — сказал он. — Не надо трогать чужое.

Он и сам не любил, когда трогали его вещи, скорее из уважения к границам. У него всё было на своих местах, и эти места были выверены годами. Ручка — в правом верхнем ящике. Кофе — в левом. Пальто — на крючке за дверью. Аделаида Викторовна теперь тоже была на своем месте — в углу, на пледе, у окна. Место было выбрано не случайно: оттуда видны дверь, стол и Квон. Собака выбрала его сама в первый же день, и Квон не стал спорить.

С Аделаидой Викторовной и не нужно было спорить. Она понимала правила с первого раза. Не заходила в спальню, пока он не вставал. Ждала у двери, когда он собирался. В машине садилась на заднее сиденье в гамак — это новое приобретение, о котором Квон до сих пор думал с легким недоумением. Гамак для собак. В его «Мерседесе». Скажи ему кто-нибудь год назад, что в его машине будет раскатывать собака, да еще и с такой экипировкой, Квон всерьез задумался бы о психическом здоровье говорящего.

Сейчас он задумывался уже о собственном психическом здоровье. Потому что в прихожей стояла большая упаковка влажных салфеток для вытирания лап. И в машине лежала такая же. На работе, в подсобке тоже. Аделаида Викторовна, возвращаясь с прогулки, терпеливо ждала, пока Квон протрет ей лапы, и даже подавала их по очереди — переднюю левую, переднюю правую, потом задние. Этому ее никто не учил.

— Ты умеешь, — сказал Квон однажды. — Ты вообще много чего умеешь.

Аделаида Викторовна посмотрела на него с выражением: «Ты только сейчас понял?» и ушла на свое место.

Игрушек у нее теперь было не три, а двенадцать. Потому что Кира, которая обожала собак, каждый раз приносила что-то новое. Резиновую кукурузу, которая пищала, канат с узлами, мяч на веревочке. Плюшевого лося с длинными ногами Аделаида Викторовна игнорировала с королевским достоинством. Резиновое кольцо для жевания, которое она, кажется, одобрила: лежала и жевала его медленно, задумчиво, как старушка, перебирающая четки.

Квон игрушки не покупал, он вообще не считал это необходимым. Но и выбрасывать то, что приносила Кира, не стал. Аделаида Викторовна сама решала, что ей интересно. Большая часть подарков так и лежала в корзине нетронутой. Но три-четыре игрушки она все-таки признала. И это, кажется, делало Киру счастливой.

— Смотрите, Виктор Олегович, она енота любит! — восклицала Кира, заходя по утрам за кофе. — Я же говорила, у нее тонкий вкус. Енот это классика.

Аделаида Викторовна смотрела на нее из-под кресла тем взглядом, которым смотрят на юродивых: «Творишь дичь — ну и твори. Я разрешаю. Мне не трудно, а тебе в радость».

Кира таскала ей вкусняшки. Сушеное говяжье легкое в пакетиках с милыми надписями. Бычий корень — Квон, прочитав состав, мысленно перекрестился, но Аделаида Викторовна корень одобрила и жевала его по вечерам, положив на лапы, с видом человека, который читает вечернюю газету. Сушеные куриные сердечки. Палочки из оленины, пахнувшие так, что Квон на всякий случай проветривал кабинет.

— Вы не балуйте ее, — сказал Квон однажды, когда Кира достала очередной пакетик.

— Это не баловство, это уважение, — серьезно ответила Кира. — Аделаида Викторовна — дама почтенная. Ей полагается вкусное.

Собака взяла из ее рук сушеное легкое аккуратно, почти не касаясь зубами, отошла на свое место, улеглась и принялась жевать. Квону показалось, или она действительно делала это с видом: «Я оказываю вам огромное одолжение, соглашаясь это есть»?

Кира смотрела на нее с таким умилением, что Квону становилось неловко. Не за себя — за Киру. Взрослая женщина, профессионал, организатор свадеб, умеющая держать зал, а тут раскисла перед собакой.