Никон Пелецкий – Любовь от гробовой доски (страница 10)

— Вам бы семью, — сказал Квон. — Детей. Тогда бы не пришлось собак чужих задаривать.

Кира посмотрела на него с удивлением.

— Виктор Олегович, вы что, ревнуете?

— Я? — Квон поднял бровь.

— Ну, к собаке. Что я ее больше люблю.

— Лебедева, вы ее кормите говяжьим легким. Я ее кормлю премиум кормом, регулярно вожу к грумеру и вытираю лапы влажными салфетками. Думаю, что все-таки меня она любит больше.

Кира звонко рассмеялась.

— А вы считали, сколько на нее тратите? — спросила она.

— Не считал.

— Считали, — уверенно сказала Кира. — И теперь злитесь, что я дешево откупаюсь сушеными сердечками.

Аделаида Викторовна, дожевав легкое, подняла голову и перевела взгляд с Квона на Киру. В ее глазах читалось: «Люди, прекратите. Вы оба хороши, только дайте мне поспать».

Квон замолчал. Кира допила кофе, чмокнула Аделаиду в нос - та перенесла это с достоинством мученицы, и ушла.

Квон сидел, смотрел в окно. Аделаида вздохнула.

— Она хорошая, — сказал Квон собаке. — Просто дурная.

Собака не ответила. Но хвост ее один раз коротко стукнул по полу. Квон не знал, что это значит. Может быть, согласие. Может быть, несогласие. Может быть, «иди ты к кошкам, Виктор Олегович, я спать хочу».

В субботу утром Квон вез Аделаиду к грумеру. Это было единственное, в чем он себе отказать не мог. Сам он с мытьем собаки и стрижкой когтей в жизни бы не справился. Не столько потому, что не умел, сколько потому что не хотел. У него были другие навыки. Организовывать похороны, разговаривать с вдовами, договариваться с крематорием, решать вопросы, о которых лучше не спрашивать. А мыть собаку — это, извините, не его.

Грумерша, молодая девушка с фиолетовыми волосами, работавшая в салоне на соседней улице, Аделаиду Викторовну обожала. Во-первых, потому что ризеншнауцер — порода серьезная, требующая умелых рук. Во-вторых, потому что Аделаида Викторовна была идеальным клиентом: стояла смирно, не дергалась, терпела и воду, и фен, и расческу, и стрижку когтей, и чистку ушей, и вообще всё, что с ней делали. Смотрела только на Квона, который сидел в зоне ожидания за прозрачной стеной, листая новости в телефоне.

— Виктор Олегович, — сказала грумерша в первое посещение, вытирая руки полотенцем, — а где вы ее взяли? Такие собаки на дороге не валяются.

— На кладбище, — ответил Квон.

Девушка не стала уточнять, кивнула и с тех пор относилась к Аделаиде с особым почтением.

После грумера Аделаида Викторовна пахла шампунем с ароматом зеленого чая, шерсть блестела, усы были аккуратно подстрижены, брови оформлены. Квон смотрел на нее и думал: дама. Благородная дама, как есть.

Дома он открыл дверь, пропустил ее вперед. Аделаида прошла в гостиную, легла на лежанку, положив голову на лапы. Квон поставил чайник, достал из холодильника стейк. Принялся нарезать овощи. Работал он молча и быстро.

— Ты как? — спросил у собаки, когда сел ужинать.

Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на него. Встала, подошла к столу, тихо села рядом, но не выпрашивала и не заглядывала к нему в тарелку.

Квон отрезал небольшой, без жира, кусочек стейка и положил перед ней.

— Ешь.

Аделаида Викторовна взяла мясо, отошла на лежанку и там съела. Вернулась и снова села рядом.

— Больше не дам, — сказал Квон. — Тебе нельзя жирное.

Собака вздохнула. Улеглась у его ног, под столом. Квон допил вино, убрал со стола, вымыл посуду. Включил традиционную документалку про пингвинов. Аделаида лежала рядом, положив голову ему на ногу.

— Смотри, — сказал Квон, показывая на экран. — Пингвины.

Собака посмотрела на экран. Пингвины шли к воде.

— У них порядок, — сказал Квон. — Как у нас.

Аделаида Викторовна закрыла глаза. Квон оставил руку у нее на голове, чувствуя жесткую шерсть, тепло и ровное дыхание. В квартире было тихо. Только голос диктора рассказывал о миграции, да за окном мирно гудел город.

Глава 7

Звонок раздался в два пятнадцать.

Квон спал чутко — привычка, выработанная за пятнадцать лет. Телефон на тумбочке завибрировал один раз, и он взял его еще до второго гудка. На экране высветился номер, который он не хранил в контактах, но узнавал по первым цифрам.

— Слушаю.

— Через час привезут, — раздался ровный, без интонаций голос. — Место готово?

— Да.

— Будут двое. С нашей стороны.

Квон не стал уточнять, что значит «с нашей стороны». Это могли быть силовики, могли криминальные. В последние годы одно с другим переплелось так тесно, что он давно перестал различать. Услуга была одна и та же: принять тело, организовать тихое размещение без документов, свидетелей и вопросов.

— Участок тот же, — сказал Квон.

— Знаем.

Сброс.

Квон сел на кровати, потер лицо. В спальне было темно, только свет из коридора падал полосой на паркет. На лежанке в углу, куда он перенес ее на вторую ночь, потому что Аделаида Викторовна просидела под дверью час, пока он не сдался, спала собака. Свернулась клубком, положив голову на передние лапы. Одно ухо повернулось в его сторону.

— Работа, — сказал Квон тихо.

Аделаида Викторовна подняла голову и посмотрела на него. В полумраке ее глаза отсвечивали зеленым.

Квон оделся быстро: черные джинсы, свитер, плотная куртка - для ночных выездов костюм не нужен. На кухне залил кофе в термос, взял с полки ключи от «Прадо». Посмотрел на собаку. Аделаида Викторовна уже стояла в коридоре и ждала.

— Поехали, — сказал Квон.

Собака тряхнула головой и пошла за ним к лифту.

Квон открыл заднюю дверь машины, поправил плед. Аделаида Викторовна запрыгнула, улеглась справа, положив голову на край гамака. Квон закрыл дверь, сел за руль и завел двигатель.

Ночной город был пуст. Светофоры мигали желтым, фонари выхватывали из темноты мокрый асфальт — дождь прошел часа два назад. Квон ехал по Садовому кольцу, потом свернул на шоссе. В зеркале заднего вида он видел собаку: Аделаида Викторовна лежала с открытыми глазами и смотрела в окно на проплывающие огни.

Кладбище встретило привычной тишиной. Квон припарковался у служебного входа, заглушил двигатель. Вышел, открыл ворота своим ключом — старым и тяжелым, он носил его на отдельном кольце. Загнал «Прадо» внутрь, закрыл ворота.

На участке, который придерживался для таких случаев, уже была вырыта могила. Глубже обычного метра на три с лишним. Прием, который работал безотказно: копаешь один раз, на два места, сверху — законный жилец, снизу — тот, о ком не спрашивают. Особенно удобно зимой, когда копка отнимает сил и времени больше, чем приемлемо. А привозили таких клиентов обычно минут через двадцать после звонка.

Квон обошел участок, проверил. Могила была готова. Борисыч с напарником, должно быть, работали вечером, пока его не было. Сверху — доски, брезент, чтобы стенки не осыпались. Хорошо.

Он вернулся к машине. Аделаида Викторовна сидела на заднем сиденье и смотрела на него через стекло.

— Сиди, — сказал ей Квон, приоткрыв дверь. — Я скоро.

Собака не дернулась. Только уши подняла, слушая ночь.

Машина подъехала через двадцать минут. Черный микроавтобус без опознавательных знаков, фары выключены, двигатель работает тихо, на холостых. Квон стоял у ворот, открыл их, пропустил внутрь. Микроавтобус заехал, ворота закрылись.

Из салона вышли двое. Оба в темном, лица Квон не разглядывал, да и не нужно было. Один открыл заднюю дверь, второй достал носилки. Тело было в черном мешке, стандартная, можно сказать, упаковка. Молния застегнута до конца.

— Свежий? — спросил Квон.

— Вечерний, — ответил тот, что открывал дверь. — Чистый.

Квон кивнул. Повел их к участку. Шли быстро, без фонарей — он знал дорогу наизусть, гости шли за ним, ступая по гравию почти бесшумно. Аделаида Викторовна в машине не лаяла. Квон знал, что она все слышит, но собака не имела привычки подавать голос без команды.

У могилы он показал рукой:

— Сюда.