Никон Пелецкий – Любовь от гробовой доски (страница 7)

— Туда, — сказал Квон, кивая на свою дверь.

Аделаида пошла за ним. В тамбуре он остановился, достал ключи, открыл дверь в приемную. Светлана Петровна уже ушла — было около шести. В кабинете горел свет, который он оставил с утра. На столе — ежедневник, ручка, телефон. В вазочке — печенье.

Квон прошел в кабинет и сел за стол. Аделаида вошла следом, обошла помещение по периметру, обнюхала углы, заглянула под стул, на котором обычно по утрам сидела Кира. Потом вернулась к столу, постояла секунду и осторожно ткнулась мордой Квону в колено.

— Ну вот, — сказал Квон собаке. — И что мне с тобой делать?

Аделаида вздохнула, устроила голову у него на колене и закрыла глаза.

Квон сидел, смотрел на черную голову у себя на ноге, на мокрую шерсть, которая постепенно высыхала в тепле кабинета. Потом перевел взгляд на окно, за которым моросил дождь. В правом крыле горел свет — Кира, наверное, опять работал допоздна.

Квон положил руку на голову Аделаиды. Шерсть была жесткой, мокрой, но под ней чувствовалось тепло. Собака не дернулась, просто вздохнула еще раз и затихла.

— Ладно, — сказал Квон тихо. — Поживешь пока у меня.

Он достал телефон, открыл заметки. Написал: «Корм для собак, миски, поводок, ошейник, подстилка, ветеринар».

Потом подумал и добавил: «Игрушки».

Посмотрел на список. Убрал телефон. Погладил Аделаиду по голове.

В кабинете было тихо. Дождь стучал по стеклу. Собака дремала, положив голову ему на колено. И Квон, который не любил праздников, не любил шума, не любил, когда нарушают границы, сидел и думал о том, что сегодня он подобрал на кладбище чужую собаку, а завтра, наверное, купит мягкое печенье для женщины, которая пьет его кофе и ест его конфеты, потому что это печенье твердое, а она любит мягкое.

«Ты стал сентиментальным, Виктор Олегович, — сказал он себе».

Аделаида задремала сидя и во сне дернула лапой. Квон не убрал руку.

Глава 5

Доставка приехала в семь вечера. Квон все еще сидел в кабинете с Аделаидой, которая за три часа успела облазить все углы, вылакать воду из глубокой тарелки, которую он приспособил под временную миску, и уснуть у него в ногах с таким видом, будто всегда здесь спала.

Курьер, молодой парень в синей ветровке, притащил три коробки, пакет с лежанкой и еще один пакет, из которого торчали игрушки. Квон расписался, закрыл дверь, вернулся в кабинет.

Аделаида подняла голову, понюхала воздух, встала, подошла к коробкам, обошла их кругом, а потом села и внимательно посмотрела на Квона.

— Твой корм, — сказал Квон, открывая первую коробку. — Я взял премиум. Не знаю, чем тебя кормили до меня, но, надеюсь, не дерьмом.

Он достал пакет с кормом — немецкий бренд, беззерновой, с высоким содержанием белка. В интернете писали, что ризеншнауцеры склонны к аллергиям, поэтому Квон, почитав отзывы, выбрал самый безопасный вариант. И самый дорогой, жадничать не стал.

Аделаида понюхала пакет, чихнула и отошла.

— Потом поешь, — сказал Квон. — Дома.

Он собрал вещи. Круглую лежанку с бортиками, на гелевой основе, сунул в багажник. Миски из нержавейки на стойке, на регулируемых ножках, чтобы собаке не приходилось тянуться вниз, поставил на заднее сиденье. Резиновый канат, пищалку в виде енота и мяч тоже убрал в пакет на заднее сиденье к миске.

Аделаида смотрела на все это с выражением, которое Квон прочитал как легкое недоумение, смешанное с надеждой.

— Едем домой, — сказал он, застегивая пальто.

Собака встала и пошла за ним к выходу. В тамбуре замерла, оглянулась на кабинет. Квон понял: она думает, что ее оставят здесь, как на кладбище.

— Домой, — повторил он твердо. — Со мной.

Аделаида посмотрела на него, фыркнула и вышла на улицу.

В машине она забралась на заднее сиденье, легла на плед, который Квон постелил заранее. Просто лежала, положив голову на лапы, и смотрела в окно, не скулила и не дергалась.

Квон ехал медленно, осторожно проходя повороты, чтобы ее не мотало. Он вообще никогда не думал, что будет подстраивать стиль вождения под собаку. Но вот, пожалуйста. Аделаида не комментировала, только время от времени тяжело вздыхала — как человек, переживший тяжелый день и мечтающий только лечь и отключиться.

Дома Квон открыл дверь, пропуская собаку вперед. Аделаида вошла в прихожую, остановилась, оглядываясь. Квартира встретила ее тишиной, темнотой и запахом кофе.

— Сейчас, — сказал Квон, включая свет. — Устроим тебя.

Он расстелил лежанку в углу гостиной, рядом с батареей. Поставил миски, сразу насыпав корм, воду налил из фильтра. Игрушки выложил рядом, в плетеную корзину, которую нашел в шкафу и решил, что она сгодится.

Аделаида обошла лежанку, понюхала и потрогала лапой. Потом легла, но не на лежанку, а рядом, на паркет. Свернулась клубком, положила морду на хвост.

— Лежанка для тебя, — сказал Квон, показывая на круглое чудо гелевой эргономики.

Аделаида не двинулась.

Квон вздохнул, выключил свет и ушел в спальню.

Ночью он просыпался дважды. Первый раз от шороха в коридоре. Прислушался — тихо. Второй раз просто так, без причины. Квон понял, что сон ушел, поэтому он лежал, смотрел в потолок, думал о завтрашнем дне, о том, что надо купить еще одну упаковку корма, записаться к ветеринару, как-то найти документы Аделаиды — они наверняка остались у вдовы, но звонить ей Квон не собирался даже под дулом пистолета.

Утром он открыл глаза и увидел собаку.

Аделаида сидела у кровати, как на посту. И внимательно смотрела на него, чуть наклонив голову. В сером свете раннего утра ее черная шерсть казалась почти синей, а глаза — глубокими и умными, с легкой, почти человеческой грустью.

Квон вздрогнул, на секунду забыл, что у него дома собака.

— Ты чего? — спросил он хриплым со сна голосом.

Аделаида один раз вильнула хвостом и продолжила смотреть.

Квон потянулся к телефону на тумбочке. Полседьмого, обычно он вставал в семь. Сейчас у него было полчаса форы, и на него смотрела черная собака, которая, судя по всему, очень хотела на улицу.

— Сейчас, — сказал он, садясь.

Очень хотелось в душ, еще больше хотелось кофе. Но сначала собака. Квон натянул спортивные штаны, толстовку, сунул ноги в кроссовки. Взял с тумбочки поводок и пакеты, про которые он вспомнил вчера, когда оформлял заказ, и добавил их в корзину почти машинально. Вспомнил, как раньше ехидничал про хозяев собак, которые с мешочками в руках ползали по газонам: «Ваша скотина насрала — вы и убирайте, идиоты».

Теперь он сам будет ползать с мешочком. Иронично, конечно. Но Квон не смеялся, он принял факт: у него теперь есть собака, и он будет убирать за ней. Как взрослый человек.

Аделаида терпеливо ждала у двери, без скулежа. Только хвостом постукивала по косяку, пока Квон надевал куртку.

В лифте она села у его ног. Во дворе пошла рядом, без рывков и натяга поводка. Квону даже не пришлось толком держать поводок: просто накинул петлю на запястье, и Аделаида шла сама, выбирая траекторию, но не отходя дальше метра.

Площадка для выгула была огорожена за домом, с несколькими столбами, лавочкой и вечным запахом мокрой земли. В это время там никого не было, только пара ворон на заборе.

Аделаида обошла территорию по периметру, выбрала место и сделала свои дела. Квон, стараясь не морщиться, достал пакет и убрал. Получилось чисто, даже почти гигиенично.

— Умница, — сказал он собаке.

Аделаида посмотрела на него с выражением, которое можно было трактовать как: «Ты тоже неплох. Для начинающего».

Они погуляли еще минут двадцать. Аделаида ходила медленно, обнюхивала кусты, иногда замирала, глядя куда-то вдаль. Квон не торопил. Стоял, засунув руки в карманы толстовки, и смотрел на серое утро, на мокрые деревья, на свою новую собаку, которая, казалось, тоже не знала, что делать с этим новым миром.

Дома Квон принял душ, сварил кофе, съел бутерброд с сыром. Аделаида лежала в коридоре, на пороге кухни, положив голову на лапы. Смотрела, как он ест.

— Тебе корм, — сказал Квон, показывая на миску.

Аделаида перевела взгляд на миску. Потом снова на Квона. Встала, подошла, понюхала. Взяла одну гранулу, прожевала. Подумала. Съела еще несколько. Потом вернулась на место и снова улеглась.

Квон допил кофе, посмотрел на часы — пора было ехать.

И тут он задумался. Оставить Аделаиду дома одну? В чужой квартире, где она была первый день? С диваном, который стоил как две недели его работы? С полками, заставленными вещами, которые жалко? С окнами на двадцатый этаж, откуда, конечно, не так-то просто выпасть, но мало ли что придет в голову собаке?

Он представил, как возвращается вечером и находит разодранный диван, разбитую вазу, исцарапанную дверь. Или, что хуже, тишину и собаку, которая восемь часов просидела в одиночестве и теперь боится даже дышать.

— Нет, — сказал Квон вслух. — Поехали со мной.

Аделаида встала.

На улице он открыл заднюю дверь «Мерседеса» который был выбран для поездок, потому что вечером была встреча с важным клиентом. Аделаида посмотрела на салон, на кремовую кожу и на коврики с монограммой. Потом — на Квона.

— Прыгай, — сказал он, бросив на сиденье плед, который взял с собой.

Собака запрыгнула. Аккуратно, стараясь не касаться ничего лишнего. Улеглась на пледе, вздохнула. Квон закрыл дверь, сел за руль.