Никон Пелецкий – Любовь от гробовой доски (страница 6)

Квон заметил ее первым, потому что привык замечать всё, что нарушает порядок. Женщина лет тридцати, в длинном черном платье, которое стоило, наверное, как три его костюма, с лицом, пытавшимся быть скорбным, но получавшимся скорее истеричным. Она шла быстро, и высокие каблуки глубоко вминались в мокрую землю. В руках алел букет роз.

«Ну, — подумал Квон. — Началось».

Он не делал ничего. Не его цирк. Не его обезьяны.

Женщина подошла к группе, встала напротив вдовы. Сыновья напряглись, охранники сделали шаг вперед, но вдова жестом, не терпящим возвращений, подняла руку.

— Вы кто? — спросила она. Голос был спокойным и холодным, как вода в ноябре.

— Вы знаете, кто я, — ответила женщина. Голос ее дрожал, но еще держался.

— Предположим, что знаю, — сказала вдова. — А здесь вы что забыли?

— Я пришла проститься.

— Прощались бы, пока он был жив, а теперь идите прочь. Не позорьтесь.

— Я имею право...

— Вы не имеете ничего. — Вдова шагнула вперед, и Квон, который видел много скорбящих, вдруг понял, что эта женщина сейчас не скорбит. Она вообще не скорбела. Она была в ярости пятнадцать лет, и сегодня был день, когда ярость можно было выплеснуть легально. — Вы были его игрушкой. Игрушки на похороны не приходят. Уходите. Пока я не позвала охрану.

Женщина побледнела. Букет роз дрожал в ее руках. Сыновья стояли молча, с каменными лицами. Коллеги отводили глаза. Священник продолжал бубнить, делая вид, что ничего не происходит.

— Он любил меня, — сказала женщина тихо.

— Он любил себя, — отрезала вдова. — А вас... вас он любил, пока вы были молодой. Теперь вы уже не такая молодая. Идите. Не позорьтесь.

Женщина развернулась и ушла. Быстро, почти побежала, высокие каблуки скользили по мокрой траве. Букет она бросила прямо на дорожку. Красные розы на сером гравии — Квон отметил картинку. Хорошая, контрастная. Через минуту женщины уже не было видно.

Вдова выдохнула, одернула кашемировое пальто, кивнула священнику:

— Продолжайте.

Квон стоял в стороне, не двигаясь. Всё, что произошло, укладывалось в его картину мира ровно на сто процентов. Люди, деньги, измены, ненависть, которая переживает любовь, и похороны, на которых всё это вылезает наружу, как черви из-под перевернутого камня. Он видел такое не раз. Не впервые любовница приходит на похороны. Не впервые вдова выпроваживает ее. Всё штатно.

Штатной не была только собака.

Он заметил ее позже, когда все разошлись. Процессия закончилась, вдова уехала на черном «Мерседесе», сыновья за ней, коллеги рассосались по машинам. Квон остался, чтобы проконтролировать завершение работ: могильщики должны были засыпать яму, установить временный крест, убрать инвентарь. Он стоял под деревом, смотрел на свежий холмик, думал о том, что надо позвонить Павлу Сергеевичу по поводу двенадцатого участка, когда услышал тихий скулеж.

Сначала подумал, что показалось. Кладбище, ветер, дождь: звуки смешиваются. Но скулеж повторился, и Квон пошел на звук.

Собака сидела у могилы. Прямо у свежего холмика, на мокрой земле, привязанная поводком к временной оградке. Большая, черная, с жесткой шерстью, которая сейчас висела сосульками от дождя. Ризеншнауцер. Сука, судя по всему. Сидела смирно, не дергалась, только скулила тихо, глядя на могилу глазами, в которых не было ничего, кроме непонимания.

Квон подошел ближе. Собака посмотрела на него, но не зарычала. Только прижала уши и сжалась, как будто ждала, что сейчас и он ее прогонит.

На ошейнике был адресник. Квон нагнулся, прочитал: «Аделаида». И номер телефона.

Он достал телефон, набрал. Трубку взяли после третьего гудка.

— Слушаю, — раздался сухой, уставший голос вдовы.

— Беспокоит Квон Виктор Олегович, «Ритуал». Я сегодня сопровождал церемонию.

Пауза. Вдова явно не ожидала звонка от похоронщика через час после похорон.

— Что-то случилось?

— Ваша собака осталась на кладбище. Аделаида.

Длинная пауза. Квон слышал, как на том конце кто-то говорит вполголоса, потом вдова возвращается.

— Эта тварь мне на хер не нужна, — сказала она спокойно, будто обсуждала, что делать с ненужной мебелью. — Собаку любил покойный. А еще он любил ходить налево. Пусть теперь его любовница собакой и занимается.

— Вы ее забирать не будете? — уточнил Квон голосом, в котором не было осуждения.

— Нет. И не звоните мне больше.

Она бросила трубку.

Квон убрал телефон. Посмотрел на собаку. Аделаида смотрела на него снизу вверх, мокрая и дрожащая. Не от холода: в такой шерсти от одного дождя не трясутся, от стресса. От того, что мир перевернулся, хозяин ушел и не вернется, а ее привязали к оградке и оставили.

Дождь усилился. Капли барабанили по листьям, по временному кресту, по спине Квона, по черной шерсти Аделаиды. Могильщики закончили работу, собрали инструмент, смотрели на Квона вопросительно.

— Виктор Олегович, мы всё, — сказал старший. — Может, помочь с...

— Не надо, — сказал Квон. — Забирайте машину, я сам.

Могильщики уехали. Квон остался на кладбище один, если не считать собаку, несколько тысяч покойников и дождь, который, казалось, только набирал силу.

Аделаида сидела и смотрела на него. Не лаяла и не тянула поводок. Просто сидела, большая, черная, с умными глазами, которые, казалось, понимали больше, чем хотелось бы.

Квон вздохнул.

Он не заводил собак. Не потому, что не любил — просто никогда не заводил. Как и других животных. Работа, график, ночные выезды, квартира на двадцатом этаже — не лучший набор для крупной собаки. Тем более для ризеншнауцера, которому нужны прогулки, движение и внимание. У Квона не было ни времени, ни желания.

Но оставить ее здесь... на кладбище, привязанную к могиле, под дождем. Пока какой-нибудь сторож не найдет и не сдаст куда придется. Или пока сама не сорвется и не побежит искать хозяина, которого уже нет.

Квон представил, как она, мокрая и напуганная носится между могил, не понимающая, куда исчез человек. Как ее потом кто-нибудь отлавливает. А дальше — как повезет.

«Блядь», — подумал Квон.

Он нагнулся, отвязал поводок от оградки. Аделаида не двинулась. Только подняла голову и посмотрела на него.

— Пошли, — сказал Квон.

И пошел по дорожке к парковке, где стоял его «Прадо». По кладбищам он на «Мерседесе» не раскатывал — для рабочих выездов был старый, но чистый и вполне приличный внедорожник. Универсальная машина: и по размытой дороге пройдет, и клиента своим видом не обидит.

Он прошел шагов десять, прежде чем услышал сзади шорох лап по мокрому гравию. Аделаида шла за ним, держа поводок в зубах. Она шла сзади и чуть справа, ровно на расстоянии вытянутой руки.

«Хорошая собака, — подумал Квон. — Жалко».

У машины он открыл заднюю дверь, постелил на сиденье старую куртку, которая всегда лежала в багажнике. Аделаида посмотрела на сиденье, потом на Квона.

— Прыгай, — сказал он.

Собака прыгнула. Сразу, без раздумий, улеглась на куртке, свернувшись большим черным клубком. И только в тепле салона начала дрожать по-настоящему, крупно, всем телом, содрогаясь от пережитого.

Квон сел за руль, завел двигатель, включил печку на полную. Посмотрел в зеркало заднего вида. Аделаида лежала, положив морду на лапы, и смотрела на него. Взгляд был спокойный. Даже не благодарный, скорее доверчивый. Как будто она уже решила, что этот человек ее не бросит.

«Блядь, — повторил Квон про себя. — И что я с ней делать буду?»

Он выехал с кладбища, включил дворники — дождь усилился. В салоне пахло мокрой шерстью и старой курткой. Аделаида не скулила и не дергалась, только дышала ровно, иногда по-человечески тяжело вздыхала.

Квон ехал к конторе и думал. Можно обзвонить приюты, породистую, явно домашнюю собаку, может, и пристроят быстро. Наверное. Можно попытаться найти любовницу — если вдова не соврала и та действительно имела к собаке отношение. Можно отдать знакомым, но знакомых, которые хотят большую собаку, у Квона не было. Можно оставить у себя, но это уже был чистый идиотизм.

Он остановился на светофоре, посмотрел в зеркало. Аделаида уже не дрожала. Лежала, положив голову на лапы, и смотрела на него с таким спокойствием, будто они знакомы сто лет, будто она всегда знала, что этот человек в черном пальто придет и заберет ее.

— Не смотри на меня так, — сказал Квон вслух.

Собака моргнула, но не отвернулась.

Квон вздохнул и нажал на газ.

У конторы он припарковался на своем месте, заглушил двигатель. Вышел, открыл заднюю дверь. Аделаида внимательно посмотрела на него.

— Выходи, — сказал Квон.

Она выпрыгнула, приземлилась на мокрый асфальт, огляделась. Двор, два крыльца, вывеска «Ритуал» над левой дверью. Потом подошла к Квону и села у его ног.