Никон Пелецкий – Любовь от гробовой доски (страница 5)

— Не должны, — сказал Квон.

— Должна, — Кира улыбнулась и подмигнула. — Я вам как-нибудь организую праздник. Бесплатно. Такого вы точно не видели.

Она выскочила за дверь, оставив после себя запах кофе, корицы и дешевого табака, которым, кажется, перебивала усталость между мероприятиями.

Квон сидел за столом и смотрел на вазочку, где осталось шесть печений из десяти. На коробку конфет, из которой исчезли две штуки, на кружку с надписью «Лучшая ведущая года», стоявшую не на папке, а просто мимо подставки.

Он взял кружку, отнес в мойку, вытер капли с тумбы и вернулся к столу.

В девять пришла Светлана Петровна.

— Виктор Олегович, в вазочке опять печенья меньше, — сказала она из приемной.

— Соседка заходила.

— А конфеты?

— Тоже.

Светлана Петровна помолчала. Потом сказала:

— Может, купить печенье помягче? Девушка, видимо, любит сладкое.

Квон поднял глаза.

— Не надо. Печенье для клиентов. Если ей нужно другое — пусть покупает сама.

Он сказал это твердо, как окончательное решение. Светлана Петровна кивнула и к теме больше не возвращалась.

На следующее утро Квон приехал к восьми. Сварил себе эспрессо, сел за стол. В восемь двадцать, как по расписанию, открылась дверь.

— Доброе утро, — сказала Кира.

Голос был хрипловатым, без обычного задора.

Она вошла в приемную, но на этот раз не двинулась сразу к кофемашине. Остановилась у порога, провела рукой по лицу. Под глазами были уже не тени, а полноценные мешки. Футболка мятая, джинсы в пятнах, волосы торчат так, будто она спала где придется.

— Вы как? — спросил Квон.

Не то чтобы он особенно хотел знать, просто любой взрослый человек спросил бы, увидев другого в таком виде.

— Вчера... — Кира открыла рот, закрыла, потом усмехнулась. — Вы «Горько!» смотрели?

— Нет.

— И правильно. У меня вчера было хуже, но это ничего. Это весело.

Квон смотрел на нее молча. Женщина, которая считает свадебный срач весельем, женщина, которая, судя по виду, вчера разруливала что-то такое, что даже ее батарейки наконец сели. Женщина, которая стоит в приемной похоронного бюро в восемь утра, мятая, голодная и говорит «весело».

— Садитесь, — сказал Квон. — Я сварю кофе.

Кира села на стул у входа и на секунду прикрыла глаза. Может, даже на две. Квон не считал. Он сделал латте с пенкой и с корицей. Поставил перед ней кружку.

— Пейте.

Кира открыла глаза, взяла кружку. Пила медленно, уже не торопясь и не обжигаясь. И молчала. Квон тоже молчал. Тишина в приемной была странной — без обычной болтовни и звона чужого веселья. Просто два человека, кофе и утро.

— Спасибо, — сказала Кира, допив. Голос у нее стал ровнее. — Пойду. У меня сегодня выходной.

— Выходной? — переспросил Квон. Он почему-то действительно не представлял Киру в выходной. Это казалось странным, как пингвин в пустыне.

— Ага. Скажу, что болею, а сама посплю дома, для разнообразия даже в кровати.

Она встала, поставила кружку на подставку — в этот раз правильно. Посмотрела на вазочку с печеньем, но не взяла. И конфеты не взяла.

— Виктор Олегович, — сказала она уже в дверях. — Я вас не напрягаю? С этими утренними визитами. Скажите, если что. Я пойму.

Квон посмотрел на нее. На тонкую шею, на мешки под глазами, на пальцы, которыми та держалась за косяк, будто это и правда помогало стоять ровно.

— Не напрягаете, — сказал Квон.

И подумал: вот черт.

Потому что это была правда и потому что впервые он не почувствовал, что отвечает из одной только вежливости.

Кира кивнула, слабо улыбнулась и вышла.

Квон остался один. Посмотрел на вазочку с твердым печеньем, которое Кира больше не брала, на коробку конфет, на кофемашину, стоявшую на тумбе и поблескивавшую хромом.

Потом встал, открыл шкаф, где держал еду для себя на случай ночных дежурств и длинных смен. Достал пачку мягкого печенья, которое покупал для себя, посмотрел на нее и убрал в ящик стола.

Не для клиентов.

Просто чтобы соседка перестала таскать клиентское.

Сел, открыл ежедневник. Записал: «Купить мягкое печенье и кофейные зерна».

Светлана Петровна пришла в девять. В приемной пахло кофе, корицей и чем-то новым, чужим, но уже почти привычным.

— Виктор Олегович, а сегодня печенье на месте. Соседка не заходила? — сказала она, заглядывая в кабинет.

— Заходила, — ответил Квон, не поднимая головы. — Но печенье не трогала.

— А почему?

Квон помолчал. Потом сказал:

— Потому что оно твердое.

Светлана Петровна ничего не сказала. Только улыбнулась понимающей улыбкой, которую Квон ненавидел больше всего на свете.

Он не стал объяснять, что печенье в ящике не для Киры. Что он вообще не собирается поощрять ежедневные вторжения, этот беспредел и полное отсутствие границ.

Он просто сидел и думал о том, что завтра Кира, скорее всего, снова придет. И что завтра в ящике будет мягкое печенье.

И что это, разумеется, ничего не значит.

Совсем ничего.

Абсолютно.

Глава 4

Хоронили важного чиновника, в свидетельстве о смерти значилось «сердечный приступ». За пятнадцать лет Квон научился отличать естественную смерть от той, которой слегка «помогли» и имел на этот счет собственное мнение. Чиновник хапал, много и жадно. Хапал и ртом, и жопой, как выражались люди, знающие такие подробности. Рано или поздно это должно было закончиться. Вот и закончилось сердечным приступом в собственном кабинете, в окружении документов, которые теперь будут перебирать уже другие люди.

Квону было плевать на причины. Он отвечал за организацию.

Заказчик — официальная семья. Вдова, женщина лет пятидесяти пяти, упакованная в черный кашемир и злость, попросила: «Всё чинно, без апломба, без этого цирка, который он так любил». Квон понял. Он вообще быстро понимал таких клиентов. Умерший, судя по всему, любил шумные мероприятия. Вдова — нет. Вдова, похоже, много чего не любила, включая самого покойного, но это уже не имело значения.

Квон решил присутствовать лично. Не столько потому, что боялся, будто водители или Светлана Петровна что-то напортачат. Скорее потому, что чиновник был серьезным. Не первый уровень, не федеральный, но в городе весомая фигура. Таких провожают с оглядкой. Если что-то пойдет не так, не простит никто. Ни семья, ни те, кто, возможно, приложил руку к «сердечному приступу». Квон предпочитал контролировать такие процессы сам.

На Ваганьковском моросил сентябрьский дождь, мелкий и противный, умудрившийся пробираться под воротник и делать лицо мокрым, даже если стоишь под тентом. Квон стоял в стороне от основной группы, в черном пальто, с нераскрытым зонтом — не любил он зонты, не замечая капель, скатывающихся по плечам.

Процессия была небольшой. Вдова, двое взрослых сыновей, несколько коллег в строгих костюмах, пара охранников на периметре. Никаких венков с лентами «От коллектива», никаких оркестров. Все тихо, чинно и очень по-деловому.

Квон наблюдал за всем с расстояния. Водители правильно поставили катафалк, могильщики работали чисто, священник, нанятый, между прочим, по настоянию вдовы, хотя покойный, говорили, в церковь ходил редко, бубнил положенное. Квон мысленно ставил галочки: всё идет по плану.

Потом появилась она.