Никон Пелецкий – Любовь от гробовой доски (страница 2)

И ушел в кабинет.

Через пять минут он услышал, как открылась дверь его офиса. Не входная, а внутренняя, из тамбура. Квон нахмурился. У него было четкое правило: приемная — для всех, кабинет — личное пространство. Дверь была приоткрыта, и в щель просунулась голова.

— Извините, я там нашла кофе, но ваш кулер — это какое-то древнее орудие пыток. Он не включается, я уже нажала все кнопки, — Кира говорила быстро, сбивчиво, как будто внутри у нее работал мотор, который не выключался никогда. — Можно у вас просто кипятка попросить? Я свой растворимый возьму, он у меня где-то в сумке, я помню...

Квон посмотрел на часы. Восемь сорок пять. До первого выезда — час пятнадцать.

— Заходите, — сказал он ровно.

Кира вошла в кабинет и на секунду замолчала, оглядываясь.

Кабинет был небольшим и сдержанным: темная мебель, никаких украшений, кроме одного сухого венка из дубовых листьев на стене, сделанного на заказ много лет назад. На столе — ежедневник, ручка, телефон. На полке — папки с подписями: «Похоронные принадлежности», «Крематорий», «Транспорт», «Особые случаи». Шторы задернуты не до конца, и полоса утреннего света ложилась на пол.

Кира у порога впервые притихла настолько заметно, что это бросалось в глаза.

— Кофемашина на тумбе, — Квон кивнул в угол, где стояли профессиональная кофемашина, чайник, кружки, заварка и сахарница. — Вода чайнике есть.

— Спасибо, — Кира уже двигалась к чайнику, на ходу вытаскивая из кармана джинсов маленькую пачку растворимого кофе. — Я вам должна, честное слово. Первый день, полный хаос. Организаторы — это люди, которые устраивают хаос другим, а не живут в нем постоянно.

Она говорила, пока наливала воду, включала чайник, вытрясала пакетик и искала ложку. Квон наблюдал за ней из-за стола, не двигаясь. Кира же двигалась слишком много для утра, слишком быстро и слишком шумно. Но не настолько, чтобы раздражать; просто непривычно. Как будто в тишину кабинета впустили яркую быструю птицу, которая не может усидеть на месте.

— А вы давно здесь? — спросила Кира, размешивая кофе. — В этом здании?

— Пятнадцать лет, — ответил Квон.

— Ого. — Кира присвистнула. — То есть вы тут старожил. А я сразу поняла, что место хорошее: центр, транспортная доступность, отдельный вход, своя парковка. Правда, агент сказал, что у вас тут кладбище буквально за углом, но меня это не смутило. Я вообще не суеверная.

Квон ничего не ответил. Он смотрел, как Кира быстро и жадно пьет кофе, обжигаясь, но не останавливаясь, как двигаются ее тонкие нервные пальцы вокруг кружки, как она морщится от горечи, но сахар не добавляет, просто пьет дальше.

— У вас сегодня что-то серьезное? — спросила Кира, кивая на ежедневник. — Или просто работа?

— Работа, — сказал Квон.

— А, ну да. — Кира хмыкнула. — У вас, наверное, всегда работа. В отличие от меня: у меня сезон начинается через две недели, а пока — подготовка, репетиции, встречи с клиентами. Я, знаете, не просто тамада. Я — полный цикл: сценарий, подрядчики, декорации, музыка, свет. Клиент приходит и говорит: «Хочу, чтобы было красиво», а я должна собрать это «красиво» в бюджет, который обычно вдвое меньше хотелок.

Она говорила легко и быстро, как будто они были старыми знакомыми. Квон не поддерживал разговор, но и не обрывал его. Просто сидел, сложив руки на столе, и слушал.

— Но ничего, — Кира допила кофе и поставила кружку. — Я привыкла. Деньги любят счет, а свадьбы — когда все горит, а ты вывозишь. У меня, знаете, есть правило: если за три минуты до выхода невесты ничего не пошло не так, значит, я что-то упустила.

Она открыто рассмеялась.

Квон даже не улыбнулся.

— Спасибо за кофе, — Кира кивнула в сторону чайника. — Я вам должна. Может, когда-нибудь организую что-нибудь. Скидку на свадьбу. Хотя вам, наверное, неактуально, — она снова хмыкнула собственной шутке. — Ладно, не буду отвлекать. Удачи с работой.

Вышла она так же быстро, как и вошла. Дверь за ней закрылась, вернулась тишина.

Квон несколько секунд сидел неподвижно. Потом медленно выдохнул и вернулся к бумагам.

Через полчаса он вышел на улицу — грузовик уже уехал, дверь в правую половину была закрыта. На крыльце валялся обрывок упаковочной пленки и один серебристый воздушный шарик, с надписью «Любовь...». Шарик слабо шевелился на ветру, зацепившись за перила.

Квон посмотрел на шарик, потом на вывеску своего бюро — черные буквы на сером фоне: «Ритуал». Потом на дверь соседки, где пока еще не было вывески, только кусок скотча с номером телефона, написанным маркером.

Он снял шарик с перил и аккуратно бросил в мусорный контейнер у входа. Сел в свой темно-синий «Мерседес», не катафалк, обычный седан, но в его салоне пахло так же, как в кабинете: чистотой, тишиной и сухими цветами.

Завел двигатель, выехал со двора, пропуская вперед белую «Газель» с логотипом цветочного магазина, свернувшую к правому крыльцу.

«Ну что ж, — подумал Квон, выруливая на Садовое кольцо. — Поживем — увидим».

В зеркале заднего вида мелькнула фигура в цветастой рубашке — Кира выскочила на крыльцо, замахала руками, что-то крикнула водителю «Газели». Быстрая и яркая.

Квон перевел взгляд на дорогу.

Впереди был рабочий день: два выезда, кремация, разговор с женой того молодого мужчины из ДТП, звонок Павлу Сергеевичу по поводу двенадцатого участка — и тишина. Много тишины.

А за тонкой стеной теперь обосновался человек, чья профессия и есть шум.

Квон не знал, хорошо это или плохо. Но чувствовал: тишина, к которой он привык за пятнадцать лет, уже не будет прежней.

Глава 2

Квон Виктор Олегович не любил мероприятия и праздники.

Это не было ни принципиальной позицией, ни мрачной философией, ни следствием детской травмы, где вместо Деда Мороза пришел пьяный отец. Просто праздники — это шум, суета, люди, которые ведут себя громче и глупее обычного, и необходимость делать вид, что тебе весело. Квон давно перестал делать вид. В его возрасте и с его профессией можно было не улыбаться, когда не хочется.

Похороны он, что логично, мероприятиями не считал. Похороны были работой. Четкой, понятной, ритуализированной. На похоронах не пели дурацких песен под караоке, не плясали, не заставляли участвовать в конкурсах с ложками и завязанными глазами. На похоронах люди молчали или говорили тихо. Иногда плакали. Но плач Квона не раздражал. В плаче была правда.

В плясках правды не было.

Лучший вечер для Квона выглядел так: темная квартира на двадцатом этаже, в башне за тем же двором, куда выходил задний фасад особняка на Садовой; за окном — огни города, которые он видел, но не слышал. На столе — ужин, который он приготовил сам, потому что доверял только своей руке. Никаких ресторанов, там обязательно можно было встретить знакомых, с которыми разговаривать после работы хотелось меньше всего. Бокал хорошего коньяка «Камю» или «Хеннесси». В подарок ему часто тащили алкоголь — от дешевой водки до коллекционных бутылок, которые обычный человек не купил бы себе никогда. Квон сортировал это без сантиментов: часть убирал в шкаф, часть раздаривал на Новый год тем немногим, кому вообще что-то дарил. Лучшее оставлял себе.

И телевизор. Не новости или сериалы, только документалка. Лучше всего — про животных. Пингвины, лемминги и киты. Ровный, без эмоций, голос диктора за кадром. Картинка красивая, и, главное, далекая. В этом было что-то успокаивающее: даже у зверей есть ритуалы, которые они выполняют без лишней суеты.

И никто не надевает костюм лабубу.

До того как в соседнем крыле особняка обосновалась Лебедева, Квон мог рассчитывать на такой вечер почти в любой день, если не случалось ночных выездов. Просто прийти домой, закрыть дверь, выдохнуть. Тишина, коньяк, пингвины.

Теперь тишина кончилась.

Вчера, например, он вернулся с работы около шести. День был обычный: два выезда, кремация, жена того парня, погибшего в ДТП, держалась, но руки у нее тряслись, и Квон молча поставил перед ней стакан воды. Не говорил «успокойтесь» и не обещал, что все будет хорошо, просто поставил воду. Женщина выпила, подписала бумаги. Квон позвонил в крематорий, подтвердил время. Всё.

По дороге он заехал в «Азбуку вкуса», взял рибай, спаржу и бутылку красного сухого — коньяка в тот вечер не хотелось. Дома переоделся в темно-серые домашние штаны и черную футболку с длинным рукавом — его домашняя форма почти не отличалась от рабочей ни цветом, ни стилем, только ткань была мягче. Включил на кухне подсветку и достал сковороду-гриль.

Мясо уже зашипело, когда снизу, со двора, донесся звук.

Сначала Квон подумал, что у кого-то заглох двигатель. Низкое, басовитое гудение, потом резкий срыв в визг. Потом музыка. Не просто музыка, а та, которую включают на детских утренниках или свадьбах, когда гости уже пьяные, а ведущий выжимает из зала последние силы. «Биба, биба, биба, ба-ба-ба».

Квон выключил конфорку и подошел к окну.

Стеклопакеты у него были хорошие, немецкие, тройные. Он специально ставил такие, чтобы не слышать город. Но сегодня опрометчиво оставил один на проветривании и теперь слышал, как во дворе творилось нечто, совсем уже потерявшее стыд.

Он отодвинул штору и посмотрел вниз.

Из его окна двор был виден как на ладони. Не настолько близко, чтобы различать выражения лиц, но достаточно, чтобы узнавать машины, силуэты и чужую манеру двигаться. Прямо между его темно-синим «Мерседесом» и белой «Газелью» с цветочным логотипом стоял микроавтобус с открытой дверью. На крыше были закреплены колонки, и из них на весь двор орало то самое «биба-биба». А вокруг микроавтобуса скакали четыре фигуры.