Никон Пелецкий – Любовь от гробовой доски (страница 1)
Никон Пелецкий
Любовь от гробовой доски
Глава 1
Особняк на Садовой стоял в неуютной старомосковской полосе, где элитная архитектура начала века со временем осела в коммерческую пыль. Двухэтажное здание из красного кирпича с облупившейся лепниной когда-то было богатым купеческим домом; советская власть превратила его в коммуналки, а девяностые распилили на две коммерческие половины. Левая дверь вела в «Ритуал». За правой же была бесконечная череда арендаторов, менявшихся с завидной регулярностью.
Квону Виктору Олеговичу было плевать на соседей до тех пор, пока они не мешали работать. За пятнадцать лет он пережил под боком туристическое агентство, обанкротившееся через полгода, стоматологию, где пациенты орали так, что венки на его витрине начинали выглядеть очень кстати, контору по продаже китайского ширпотреба, чьи менеджеры курили в тамбуре и сыпали пеплом на его идеально чистый порог, и ювелирный магазин, закрывшийся после того, как владельца посадили за контрабанду.
Квон пережил всех.
Он был как старый корень, медленно и неизбежно прорастающий сквозь бетон.
Утро двадцать третьего сентября началось как обычно. В семь сорок он открыл дверь ключом, снял с сигнализации, прошел через приемную с пластиковыми стульями и столиком, на котором лежали каталоги гробов — «Харон», «Ника», «Классика». В кабинете было чисто и прохладно, пахло бумагой, дезинфекцией и привычным, въевшмся в стены запахом: сухие цветы, лак, ткань и что-то еще. Тишина, наверное. У тишины тоже бывает запах.
Виктор снял пальто, повесил его на плечики за дверью и остался в темно-сером костюме и белой рубашке — ни намека на траурные перегибы и черную драму в образе. Просто мужчина, который выглядит так, будто собрался на совещание, а не в морг. Впрочем, и на совещание, и в морг он ходил одинаково собрано, спокойно и без лишних эмоций.
В зеркале на дверце шкафа мелькнуло его крупное лицо с тяжелой челюстью, высокими скулами, черными волосами, зачесанными назад, и глазами, которые должны были быть карими, но на деле были почти черными, глубоко посаженными, с доставшимся от отца восточным разрезом. Квон Виктор Олегович был наполовину корейцем, но в Москве его обычно принимали просто за очень серьезного мужчину неясного происхождения, с которым лучше не спорить.
Он не был красавцем в глянцевом смысле. Слишком крупный, тяжелый и собранный. Но женщины на похоронах иногда смотрели на него дольше, чем на своих усопших, а мужчины начинали говорить тише. Квона это не трогало, он был похоронщиком и профессионалом, а не экспонатом.
В восемь ровно он включил кофемашину и достал папку с заказами на сегодня. Два выезда. В десять — обычный: пенсионерка, кремация, родственников мало, все тихо. В четырнадцать — сложный: внезапная смерть, молодой мужчина, ДТП, состояние плохое, нужен закрытый гроб, но жена настаивает на прощании. Квон мысленно прокрутил варианты: сделать акцент на закрытой крышке, объяснить все тактично. Работать с такими он умел: спокойный голос, немногословность и уверенный взгляд, действующий как якорь для скорбящих.
К восьми двадцати он перелистнул страницу ежедневника, где аккуратным почерком были записаны контакты водителей, крематория и кладбищенской администрации. Ниже стояла пометка: «Позвонить Павлу Сергеевичу. Вопрос по 12-му участку».
Квон поставил кружку с кофе на стол. В левой половине здания всегда было тихо: здесь работали только он, его помощница Светлана Петровна, приходившая к девяти, и водители, которые в это время обычно были в гараже. Правая половина последние три месяца пустовала, и это его устраивало. После ювелиров, устроивших скандал из-за парковки и в итоге съехавших ночью, Квон особенно ценил отсутствие соседей.
В восемь тридцать он услышал грохот.
Сначала он подумал, что где-то обвалилась штукатурка. Старое здание, всякое бывало. Но звук оказался металлическим, с вибрацией, прошедшей через стену и заставившей звякнуть стекло в рамке с лицензией.
Квон поднял голову от бумаг и посмотрел на стену, за которой была правая половина особняка. Там что-то тяжелое рухнуло на пол. Потом раздался быстрый и очень громкий женский голос:
— Нет, нет, нет, это не сюда! Это не сюда, я сказала! Туда, в угол! Нет, черт тебя побери, не в этот угол, в дальний! У меня там сцена будет! Ты вообще картинку видишь?!
Квон медленно выдохнул.
Ну вот. Новые соседи.
Он вернулся к бумагам, решив, что разберется позже. В конце концов, шум во время переезда — явление временное. Перетерпит. Он и не такое переживал.
Через десять минут грохот повторился. Потом что-то заскрежетало по полу. Потом тот же голос рявкнул:
— Осторожно, там стекло! Стекло! Это зеркальный фон, если уроните, я с вас всю стоимость вычту!
Квон аккуратно отложил ручку, встал, вышел в приемную, прошел через тамбур к входной двери и выглянул на улицу.
У правого крыльца стоял грузовик с надписью «Эвент-логистика» и открытым кузовом, полным коробок, конструкций из металлических труб, свернутых баннеров и декоративных элементов в пленке. Двое грузчиков тащили в дверь огромное зеркало в раме под старину.
На крыльце стояла женщина.
Худая, даже очень худая — из тех людей, кто, кажется, состоит из постоянного движения. Джинсы сидели на ней мешком, держась на честном слове. Светлая футболка с принтом музыкального фестиваля. Поверх — расстегнутая клетчатая рубашка, яркий взрыв цвета. Светло-русые волосы подстрижены коротко, с нарочитой небрежностью торчат в разные стороны, будто она сушила их феном на максимальной мощности, попутно мотая головой.
Она что-то быстро говорила грузчикам, жестикулируя словно дирижировала оркестром, играющим в десять раз быстрее, чем нужно. Поворачивалась, замечала следующую коробку, мгновенно переключалась, снова размахивала руками. Потом увидела Квона.
— О, сосед! — Голос был громким, живым, с особой театральностью, которая въедается в профессии, где приходится постоянно держать зал. — Доброе утро! Простите за шум, мы быстренько, честное слово!
Квон посмотрел на нее без улыбки, с длинной паузой, от которой большинство людей начинало нервничать.
Женщина не занервничала. Она широко, с хитринкой, улыбнулась, и протянула руку.
— Лебедева Кира, ваша новая соседка. Свадьбы, юбилеи, корпоративы — всё веселое, что есть в вашей жизни, теперь от меня.
Квон взглянул на протянутую руку, потом медленно поднял взгляд к лицу.
Рука была тонкая, с длинными пальцами — такими удобно жестикулировать, крутить микрофон, открывать шампанское и, возможно, дергать струны. Лицо — живое, подвижное, с острым подбородком, чуть вздернутым носом и светло-карими, почти желтыми глазами, слишком веселыми.
Квон не спеша пожал руку, ладонь Киры почти потерялась в его.
— Квон, — сказал он ровно. — Похоронное бюро.
И увидел, как лицо Киры на миг замирает — на долю секунды, нужную чтоб информация успела сопоставиться с вывеской над входом и с тем фактом, что она только что радостно пожала руку человеку, чей бизнес — смерть. Но пауза была настолько короткой, что заметил бы ее только тот, кто привык читать людей по микрореакциям. А Квон привык.
— Ну, — Кира хмыкнула, не смутившись, а скорее как будто подзарядившись от неловкости момента, — у нас с вами, получается, полный спектр человеческих эмоций. От «горько» до... ну, вы поняли.
Квон не ответил — то ли не понял, то ли понял, но не счел нужным реагировать.
— Грузовик перекрывает подъезд, — сказал он вместо этого. — У меня в десять выезд.
— О! — Кира обернулась, словно только сейчас заметила проблему. — Сейчас. Ребята! — крикнула она грузчикам. — Быстрее давайте, в темпе! Соседу выезжать, мы ему мешаем, а мы же все здесь культурные люди!
Грузчики зашевелились быстрее. Кира снова повернулась к Квону, все еще улыбаясь, и он отметил про себя: улыбка у нее хоть и быстрая, но не дежурная. Она меняется, подстраивается живет своей жизнью. Профессиональная привычка держать контакт лицом, несмотря на то, что внутри.
— Вы надолго? — спросил Квон полуутвердительно, но все же требовался ответ.
— Надеюсь, надолго, — легко ответила Кира. — Аренда на год, если все пойдет по плану. А почему спрашиваете? Боитесь, что я вас шумом замучаю?
— Я не боюсь, — Квон говорил медленно, без нажима, но плотно, делая каждое слово весомым. — У меня работа, которой обязательны тишина и такт. Скорбящим родственникам не нужен шум из-за стены.
Кира моргнула, но смысл уловила сразу.
— Так я же не каждый день переезжаю, — она развела руками. — Сегодня погремим, завтра уже будет тишина. Ну, почти. Работа у меня тоже, сами понимаете, не самая тихая. Но днем я чаще на выезде. А вы, я так понимаю, вообще работаете без выходных?
Квон не ответил. Посмотрел на грузчиков, тащивших очередную коробку, и на Киру, стоявшую на крыльце — быструю, яркую, как конфетти на черном фоне.
— Ладно, — сказал наконец он. Развернулся и пошел обратно в свой офис.
Виктор успел сделать три шага, когда услышал за спиной:
— А у вас кофе есть? Я свой не нашла, а без кофе я человек-амёба.
Квон остановился, но не обернулся.
— Я заплачу! — добавила Кира с интонацией, которая, видимо, должна была обезоруживать.
— В приемной стоит кулер, — сказал Квон. — Кофе в ящике слева. Сахар и сливки — в контейнере.