Никон Пелецкий – Любовь от гробовой доски (страница 13)

Квон сел за стол, открыл ежедневник. До встречи с поставщиком оставалось несколько минут. Успеет просмотреть договоры, подготовить вопросы по новым моделям. Он открыл папку, достал бумаги, углубился в чтение.

Почти сразу он услышал знакомые быстрые шаги на лестнице. Лебедева.

Квон не поднял головы. Он знал, что Кира зайдет через минуту — за кофе, за печеньем, и с новостями. Как всегда. Но сегодня шаги были какими-то другими, более напряженными, что ли. И дверь в приемную открылась не с обычным треском, а осторожно, с паузой.

— Виктор Олегович? — голос Киры донесся из приемной.

— Здесь, — сказал Квон.

Кира появилась в дверях кабинета. Стояла на пороге, не заходя. На ней была ярко-желтая футболка с надписью «Жених, одумайся!» и мятые джинсы. Волосы торчали во все стороны, под глазами залегли тени. Но взгляд был встревоженным.

— Вы живы? — спросила Кира.

Квон поднял голову. Посмотрел на нее.

— Жив, — сказал он. — А что?

— Вы на работу опоздали, — Кира вошла в кабинет, но не села на свой обычный стул у стены, а замерла посередине. — За все месяцы, что я тут обретаюсь, вы не опаздывали ни разу. Ни разу, Виктор Олегович. Я пришла в восемь двадцать — никого нет. В девять — никого. Я Светлане Петровне позвонила, она сказала, что вы будете, но не знает когда. Я подумала...

Она замолчала, потирая переносицу.

— Вы заболели? — спросила наконец она. — Или что случилось?

Квон смотрел на нее: Лебедева была взволнована. По-настоящему, не притворялась. Ее профессиональная маска, которая обычно держалась безотказно, здесь, в кабинете, дала трещину. Квон видел это по пальцам, которые Кира сцепила в замок и теперь нервно перебирала, по тому, как она переминалась с ноги на ногу, не решаясь сесть.

Квон мог бы соврать. Сказать, что был в гостях, засиделся допоздна, проспал. Просто, чисто, без лишних вопросов. Кира бы поверила — зачем ей не верить?

Но Квон был невыспавшимся. И ему, неожиданно для себя, захотелось похвастаться собакой.

— На меня ночью напали, — сказал Квон.

Кира замерла, перестала перебирать пальцами.

— Что? — переспросила она тихо.

— На заправке. Двое, хотели машину угнать. Я заправлялся, они подошли. Молодые, в капюшонах. Типичный гоп-стоп.

Кира упала на стул. Буквально рухнула, как подкошенная. Вылупилась на Квона во все глаза.

— А вы? — спросила она. — Вы как? Вас не...

— Я в порядке, — сказал Квон. — Одного Аделаида Викторовна взяла за горло. Второго держал я.

Тишина.

Кира перевела взгляд на собаку. Аделаида Викторовна лежала в углу, положив голову на лапы. Глаза закрыты, дышит ровно. Ничего не выдавало в ней ночного бойца.

— Она? — спросила Кира севшим на полтона голосом.

— Она, — сказал Квон. — Прыгнула через окно, вцепилась. Пока я второго держал, она первого нейтрализовала. Потом приехали скорая и полиция.

Кира сидела, глядя на собаку. Потом медленно поднялась и подошла к ней. Присела на корточки.

— Аделаида Викторовна, — сказала она тихо. — Вы герой. Вы настоящий герой.

Собака открыла один глаз, посмотрела на Киру. Вздохнула.

Кира полезла в карман джинсов и достала пакетик. Квон узнал упаковку — сушеное говяжье вымя. Пахло от него, конечно, специфически: сушеным мясом, жиром и еще чем-то, что Квон предпочитал не идентифицировать.

— Я вам сегодня гостинец принесла, — сказала Кира, разрывая пакет. — Вы заслужили.

Она протянула руку с куском. Аделаида Викторовна посмотрела на угощение, потом на Квона. Тот кивнул. Собака взяла вымя аккуратно, почти не касаясь зубами пальцев Киры и принялась жевать.

— Красиво берет, — сказала Кира, глядя на нее. — Интеллигентная собака.

Она вернулась к столу, взяла из коробки конфету «Птичье молоко», развернула, отправила в рот. Жевала задумчиво, глядя в пол.

— Виктор Олегович, — сказала она, прожевав. — У Аделаиды Викторовны есть фамилия?

— Что? — Квон не понял.

— Фамилия. Ну, у нас же есть имя, отчество. А фамилии нет. Это непорядок.

Квон смотрел на нее. Кира жевала уже вторую конфету, глаза блестели. Взволнованность ушла, сменилась чем-то другим, живым и быстрым, что обычно вылезало из нее, когда она на ходу придумывала какую-нибудь дичь.

— Вы предлагаете? — спросил Квон.

— Кладбище, — сказала Кира без паузы. — Аделаида Викторовна Кладбище. Великолепно звучит.

Квон моргнул.

— Кладбище? — переспросил он.

— Ну а что? — Кира развела руками. — Она у вас с кладбища, вы у нас похоронщик, она вчера, по сути, на кладбище работала, если тот мужик не выживет. Какая ещё фамилия может быть? Иванова? Петрова? Нет, Виктор Олегович. Только Кладбище. Это судьба.

Она сказала это с такой серьезностью, будто обсуждала не фамилию собаки, а вопрос жизни и смерти. Желтая футболка, мятые джинсы, конфета во рту, а лицо сосредоточенное, почти торжественное.

Квон смотрел на нее. На эту странную, шумную, вечно лезущую не в свое дело женщину, которая за несколько месяцев стала частью его утреннего ритуала так же неотвратимо, как кофе. Которая переживала, когда Квон опаздывал, приносила собаке сушеное вымя и придумывала ей фамилии.

— Кладбище, — повторил Квон.

— Кладбище, — твердо сказала Кира.

Квон представил: Аделаида Викторовна Кладбище. Ветеринарная карта, паспорт собаки, клеймо. Если вдруг спросят — откуда такая фамилия. «С кладбища, — скажет он. — Мы ее там нашли».

И представил, как это звучит. Серьезно, даже торжественно. Как у старой дворянской семьи, у которой родовое поместье примыкает к погосту. Как у тех самых дореволюционных фамилий, которые носили архитекторы, строившие храмы, и смотрители, жившие при кладбищах.

Он хмыкнул.

Кира жевала конфету и смотрела на него. Квон хмыкнул еще раз. Потом прижал кулак к губам и тихо засмеялся.

Смех вышел сдавленным, коротким, больше похожим на кашель. Но это был смех. Квон не смеялся уже... он не помнил, когда смеялся в последний раз. Не усмехался, не хмыкал — именно смеялся. Коротко, тихо, сдавленно, но от души.

Он убрал кулак ото рта, выдохнул. Посмотрел на Киру.

Та сидела с открытым ртом, недожеванная конфета виднелась между зубов. Она смотрела на Квона так, будто перед ней только что стена рухнула, или памятник ожил, или еще что-то столь же невероятное.

— Виктор Олегович, — сказала Кира осторожно. — Вы... вы смеетесь?

— Нет, — сказал Квон, вытирая глаза — глаза, черт возьми, защипало. — Просто кашлянул.

— Это был смех.

— Это была отрыжка.

— Отрыжка не звучит как «хы-хы-хы».

— Я не издавал «хы-хы-хы».

— Издавали. Я слышала. — Кира откинулась на спинку стула, проглотила конфету. — Виктор Олегович, вы смеетесь. Я от вас улыбки-то не видела за несколько месяцев. А тут — смех. Над моей идеей про фамилию.

— Я не смеялся, — сказал Квон, возвращая лицу обычное выражение. — Просто представил, как она будет выглядеть на табличке. Аделаида Кладбище. Как персонаж Гоголя.

— Вот! — Кира вскочила, заходила по кабинету. — Вот именно! Гоголь, Вий, мистика, кладбище, ритуал — это же ваш профиль! Это же идеально! Аделаида Викторовна Кладбище. Я завтра же закажу ей именную бирку для ошейника. Сделаем нормально, из латуни, гравировка. Чтобы все знали, с кем имеют дело.

Квон посмотрел на собаку. Аделаида Викторовна дожевала вымя, облизала усы. Посмотрела на Квона. В ее взгляде не было ничего, кроме спокойствия. Фамилия ей, кажется, была безразлична. Или, наоборот, нравилась — кто их разберет этих собак.

— Не надо бирки, — сказал Квон.