Никон Пелецкий – Любовь от гробовой доски (страница 14)

— Почему?

— Потому что у нее и так на ошейнике все есть. Как Аделаида.

— А на бирке будет Аделаида Викторовна Кладбище. Это уважение. К ней. К ее подвигу.

— Какому подвигу?

— Она ночью на заправке, — Кира понизила голос до шепота, хотя в кабинете, кроме них и собаки, никого не было, — вцепилась в горло бандиту. Это подвиг, Виктор Олегович. За это медали дают.

— Собакам не дают медалей.

— А надо бы. — Кира подошла к Аделаиде, присела. — Аделаида Викторовна Кладбище. Вы — героиня. Я вами горжусь.

Собака посмотрела на него. Потом перевела взгляд на Квона. В глазах читалось: «Убери ее. Забери меня. Сделай же ты хоть что-нибудь».

Квон не убрал. Он сидел за столом, смотрел на Киру, которая сидела на корточках перед собакой и что-то шептала ей про подвиги и героизм, и чувствовал, что в груди все еще теплится остаток странного, давно забытого ощущения, которое люди называют весельем.

— Лебедева, — сказал он. — У вас встреча во сколько?

— В двенадцать, — не оборачиваясь, ответила Кира. — Успею.

— Тогда сделайте кофе. Сегодня вы варите.

Кира обернулась, посмотрела на Квона. Улыбнулась быстро, по-своему, живо.

— Легко, Виктор Олегович. Вам какой?

— Эспрессо.

— А мне бы латте. С корицей. Я себе сама сделаю, вы не беспокойтесь.

Она встала, прошла к кофемашине. Аделаида Викторовна смотрела на Квона с облегчением. Квон поймал ее взгляд и слегка приподнял уголок губ — не улыбка, так, обозначение.

Собака положила голову обратно на лапы и закрыла глаза.

Квон открыл ежедневник. Встреча с поставщиком через несколько минут. Нужно подготовиться. Но вместо этого он сидел и смотрел, как Кира возится с кофемашиной: как засыпает зерна, как ждет, пока взобьется молоко. Как посыпает корицей пенку для себя, и как ставит кружку на подставку, а не на папку с договорами.

— Виктор Олегович, — сказала Кира, подавая эспрессо. — Вы сегодня какой-то другой.

— Какой? — спросил Квон, принимая чашку.

— Не знаю. — Кира задумалась. — Мягче, что ли. Или... не то слово.

— Выспавшийся? — подсказал Квон.

— Вы не выспались, вы сами сказали. — Кира отхлебнула латте, автоматически слизнула пенку с верхней губы. — Нет. Другой. И это хорошо.

Квон не ответил. Он пил кофе, смотрел в окно, чувствуя на ногах тяжелую голову Аделаиды Викторовны — она переползла к его креслу, как только Кира отошла. Собака вздыхала во сне. Кира допивала кофе, поглядывая на часы. Светлана Петровна в приемной разговаривала с кем-то по телефону.

Было обычное утро. Почти обычное. За исключением того, что Квон опоздал, впустил в свой кабинет человека, который придумал его собаке фамилию, и засмеялся над этим. Над фамилией для собаки, господи.

«Ты становишься мягким, Виктор Олегович, — сказал он себе. — Совсем мягким».

Аделаида Викторовна Кладбище вздохнула во сне и дернула лапой. Квон опустил руку, погладил жесткую шерсть. Собака затихла.

Кира поставила пустую кружку на подставку, открыла коробку с конфетами, взяла еще одну — на этот раз трюфель. Посмотрела на Квона, потом на собаку.

— Виктор Олегович, — сказала она. — А можно я Аделаиде Викторовне Кладбище завтра еще вымени принесу? У меня осталось две упаковки, а я собакой обзавестись пока не могу, а пропадет же.

— Можно, — сказал Квон.

— И конфеты у вас почти закончились. Может, я принесу? Я сегодня вечером в магазине буду, куплю «Птичье молоко», вы же их не едите, а Светлане Петровне нравится. Или вы против?

— Я не против, — сказал Квон.

Кира кивнула и вышла. Хлопнула дверь приемной. Тишина.

Квон сидел, пил кофе, гладил собаку.

«Ты впустил ее, — подумал он. — Впустил в свою жизнь. Сначала кофе, потом печенье, потом собака, потом фамилия. Что дальше?»

Он не знал. И, кажется, не очень хотел знать. Потому что в груди все еще было тепло от того дурацкого, давно забытого смеха, и это тепло мешало думать о границах, которые он так долго и тщательно выстраивал.

— Аделаида Викторовна Кладбище, — сказал он тихо, пробуя на вкус.

Собака открыла один глаз, посмотрела на него. Потом закрыла обратно.

— Я тоже, — сказал Квон. — Не знаю.

Он допил кофе, убрал чашку, открыл ежедневник. Через несколько минут должен был прийти поставщик.

Квон Виктор Олегович, владелец похоронного бюро «Ритуал», человек с репутацией и связями, мужчина, который не смеялся уже бог знает сколько лет, сидел за столом, смотрел в ежедневник и думал о том, что сегодня после работы нужно заехать в зоомагазин за новой упаковкой сушеного вымени. Потому что завтра придет Лебедева и принесет свое, а про запас тоже нужно, чтобы было. Мало ли.

Он взял ручку, открыл заметки в ежедневнике. Написал: «Вымя говяжье, сушеное. Птичье молоко, две коробки».

Посмотрел на написанное. Убрал ручку.

— Идиот, — сказал он себе. Но без злости.

Аделаида Викторовна Кладбище спала у его ног, положив голову на лапы. В кабинете было тихо.

И это было хорошо.

Глава 9

Квон заметил это не сразу. Сначала списал на обычную трескотню — Кира всегда много говорила, с собакой или без нее. Но где-то через неделю после ночного происшествия до него дошло: соседка разговаривает с Аделаидой Викторовной так, будто та не собака, а полноценный участник беседы. И не в том дебильно-сюсюкающем формате, которым страдают некоторые владельцы, тут Квон бы просто встал и выставил Киру за дверь, невзирая на конфеты и кофе. Нет. Кира общалась с собакой как с очень солидной, умной, слегка замученной жизнью дамой, которой по какому-то странному выверту судьбы досталось тело ризеншнауцера.

Это открытие Квон сделал в среду, около девяти утра.

Кира зашла, как всегда, без стука, сразу прошла к кофемашине, на ходу рассказывая о вчерашнем корпоративе в технопарке. Аделаида Викторовна лежала на своем пледе в углу, положив голову на передние лапы, глаза прикрыты, но уши насторожены — не спала, слушала.

— ...и этот идиот-тамада, которого наняли до меня, обещал им лазерное шоу, — Кира засыпала зерна, нажала кнопку. — Лазерное шоу, Карл, в бизнес-центре, где пожарка на дым срабатывает быстрее, чем невеста встает в стойку на слово «скидка». Я прихожу, а там уже декоратор плачет, потому что ее цветы задымились от тест-прогона. А этот клоун с лазерной указкой...

Она говорила быстро, жестикулируя свободной рукой, но при этом периодически поглядывала на Аделаиду, словно проверяла, слушает ли она.

Кофе сварился. Кира налила себе латте, посыпала корицей и сделала глоток. Повернулась к собаке.

— Аделаида Викторовна, вы бы видели эти цветы. Орхидеи. Капризные, как мой бывший. Им всего-то нужно было не дымить, как впрочем и ему. Но нет.

Аделаида Викторовна открыла один глаз. Посмотрела на Киру. Закрыла.

— Вот и я о том же, — сказала Кира, кивая, будто собака только что выдала развернутый комментарий. — Орхидеи вообще не для корпоративов. Это цветы для кабинета начальника, для статуса. А на массовое мероприятие нужно что-то попроще. Но клиентке объяснить невозможно. Она увидела в интернете...

Квон сидел за столом, делал вид, что читает договор. На самом деле смотрел в одну точку и пытался понять: Кира реально ведет диалог с собакой или это такая форма монолога, когда человеку проще говорить, если рядом есть живое ухо?

— ...я ей говорю: «Орхидеи завянут через два часа, у них корни в прозрачных горшках, им нужен свет, а у вас в зале будет полумрак». А она: «Но это же красиво». — Кира отхлебнула кофе, вздохнула. — Аделаида Викторовна, что вы думаете о женщинах, которые красоту ставят выше здравого смысла?

Аделаида Викторовна не шевельнулась.

— Молчите? — Кира склонила голову, всматриваясь в собаку. — Дипломатично. Я понимаю. Вы — дама, вам неудобно осуждать других дам. Хотя, по-моему, орхидеи на корпоративе — это преступление против флористики. И против моего бюджета, потому что я потом эти цветы за свой счет заменяла.

Она прошла к стулу у стены, села, вытянув ноги. Пила кофе, смотрела на Аделаиду. Собака лежала с закрытыми глазами, но хвост ее один раз коротко стукнул по полу.

— Согласны? — обрадовалась Кира. — Я знала, что вы меня поддерживаете. Вы — единственная женщина в этом здании, которая меня понимает.

— Светлана Петровна вас тоже понимает, — заметил Квон, не поднимая головы.

— Светлана Петровна — ангел, — сказала Кира. — Но она не видела тех орхидей. А Аделаида Викторовна — увидела бы и всё поняла. У нее нюх на безвкусицу.