Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 14)

Желание княжны было исполнено. После причастия Св. Тайн, княжна поднялась с постели, подошла к столу, где стоял образ Божией Матери и, став на колени, усердно молилась. Исцеление было так внезапно, что окружающие даже не заметили, как разбитая параличом княжна встала с постели и подошла к образу Царицы Небесной. Но то, что не заметили окружающие, то оставило глубокий след у больной. С этого дня княжна решила отдать себя всецело на служение ближнему, а вера, закрепленная чудом исцеления от неизлечимой болезни, еще более поддерживала ее решение. Оставалось лишь решить вопрос о том, в какой форме осуществить идею служения ближнему. Дальнейшее, впрочем, показало, что княжна имела уже почти законченную программу такого служения. Это исцеление было для княжны весьма многознаменательным. В ее глазах это было не только исцеление от болезни, но и, что главное, молчаливый ответ на вопрос – что делать, молчаливое признание того, что она права.

В чем? В том, что заставляло ее плакать, когда другие смеялись, тосковать, когда другие веселились, чувствовать себя одинокою среди шумного света, с его радостями и заботами.

Когда мы встречаемся в жизни с такими «аномалиями», мы стараемся доискиваться существования каких-то неведомых нам скрытых причин, нам часто кажется, что эти причины внешнего происхождения, и мы стараемся всеми возможными способами устранять их. Так было и в данном случае. Встревоженные настроением любимой дочери, столь не соответствующим окружавшей ее обстановке, родители княжны старались развлекать ее выездами в свет, поездками заграницу, старались окружать ее еще большею роскошью и довольством, чтобы отвлечь ее от «мрачных» мыслей и воскресить в ней жизнерадостность ребенка.

Увы, они не догадывались о том, что именно эта роскошь и это довольство впервые заронили в чуткую душу княжны зерно сомнения, впервые подняли вопрос о том, насколько всё это нужно для блага души, нужно для истинной, а не ложной жизни.

Самая ужасная потеря – потерять себя. И чистая душа княжны Марии Михайловны боялась потерять себя в этой обстановке и силилась вырваться наружу… Быть может, эти опасения были основательны, быть может, княжна уже начинала чувствовать, как окружающая ее обстановка мертвит ее дух, но так или иначе, почувствовав такое раздвоение, княжна уже не могла жить прежней жизнью и должна была подчиниться общим законам духовной жизни, потребовавшим от нее личной жертвы.

Когда человек чувствует, что потерял себя, когда ищет и не находит себя и не может разобраться в своих противоречиях, падает и изнемогает, то часто ищет единения с другими людьми в надежде, что они помогут ему разобраться в себе и дадут ему то, чего он сам не сумел себе дать.

Ему дороги те люди, которые сохранили чистоту своей души и донесли ее непорочною к Тому, от Кого получили ее… Он ищет этих людей не без тайной надежды, что они скажут ему, каким образом они сохранили свою чистоту, и научат его… Ему дороги и те люди, которые умеют говорить ангельским языком, помогают ему найти себя, умеют показать ему его душу без греховных наслоений, без того, что сделало ее чужою для других…

И он ищет этих людей постоянно и к ним бежит навстречу и разыскивает их и слушает, что они говорят ему… И опять возвращается к себе домой утомленный поисками этих людей, а между тем ищет всё новых и новых и бросается из одного места в другое в надежде отыскать нового человека и услышать новое слово, в сущности же ответ на всё тот же старый вопрос: «Что же делать?».

Если в зрелые годы такое душевное состояние характеризует тех, кто слывет под именем «неуравновешенных» натур, то для юности, с ее безоблачными мечтами и высокими порывами, жаждою подвига и желанием жертвы – такое состояние душевной тревоги и беспокойства является общим. Кто не переживал его? Кто не знает этих мучений непередаваемых и ужасных, этой страшной борьбы с неумолимостью рока, с беспощадной жестокостью сокрушающей молодые жизни, выбрасывающей лучших людей, с наиболее чуткою душою, из общей колеи жизни только потому, что они не желают входить в компромиссы с неправдою! Кто не знает, как часто душа, сталкиваясь с мучительными противоречиями между требованиями плоти и духа, раздираемая ужасным дуализмом, не знает, куда идти и что делать с собою!

Допустим, что в такой борьбе силы были неравные, допустим, что на одной стороне была безграничная высота порывов и недосягаемые цели, а с другой – полное неведение детства, совершенная неприспособленность к борьбе и отсутствие надлежащих средств и орудий для борьбы…

Но разве это несоответствие сил – рождало страдание, разве сознание личной слабости и собственного бессилия губило юные души?

Нет, губил их вопрос – должны ли они оставаться тем, чем они есть, или должны переделать себя, согласно требованиям окружающей их обстановки, вопрос, который причинял им тем бо́льшие страдания, что у них был пока только один ответ на него, и этот ответ требовал от них идти против течения, бороться с окружающею их обстановкою в целях отстоять свою сущность, свои идеалы.

Они не знали еще роли страдания на земле и того, что человек одинаково страдает и тогда, когда плывет по течению жизни, и тогда, когда идет против этого течения, что область причин, вызывающих страдания, только одною стороною соприкасается с внешним миром, и что психологическая сущность этих причин – тайна неразгаданная.

Им неведомы были еще вопросы, почему человек страдает и тогда, когда не хочет быть тем, чем он создан, и тогда, когда он хочет быть тем, чем он есть, и в последнем случае еще больше, чем в первом? И отчего желание быть самим собою так часто встречает препятствия в самой возможности оставаться собою, когда человек хочет быть тем, чем он создан, и не может им быть, когда вся жизнь превращается в тонкую, но бесконечно мучительную борьбу едва уловимых душевных движений? Их юность видела источник страданий во внешности, и эта внешность давила их, и пред ними было только два выхода – или изменить эту внешность, или расстаться с нею. Так они и поступали, не зная, что оба выхода были роковыми… и неизбежно должны были быть роковыми…

Несомненно, что княжна Дондукова, по мере своего духовного роста, опытно переживала драму своей чуткой души, мучилась и сомнениями, страдала от одиночества, и также искала ответов на свои запросы, и выходов из положений, ими создаваемых…

Я уже указывал на то, что процесс духовного роста подчиняется общим непреложным и для всех обязательным законам, и, конечно, княжна не могла их избежать. Но тот выход, какой нашла Мария Михайловна, убеждает нас в том, что ей одинаково были чужды как стремление пересоздавать окружающую ее внешность, так и стремление расставаться с нею. Она избрала третий путь и не сходила с него в течение всей своей многострадальной жизни, тот путь, который требовал от нее не перемены места жизни, а перемены образа жизни, не внешних дел, а личного подвига, не утилитарных целей, а братского общения с людьми, любви к ним.

Выбор такого пути уже в достаточной мере определяет характер нравственного облика княжны, ибо устанавливает ее точку зрения на вопрос о способах достижения намеченных ею целей.

4.

Мы видели уже из предыдущего, что первый период деятельности княжны Дондуковой, когда она шла навстречу то крестьянской нужде, устраивая в деревне ясли, приюты для детей – сирот, то, проживая в С. – Петербурге, помогая бедным жителям столицы, носил отрывочный и как бы случайный характер и не отличался ни определенностью целей, ни определенным планом и способами их выполнения. Да и трудно, невозможно было требовать такой определенности от 17–18-летней девушки, не имевшей притом и возможности всецело отдаваться своим молодым порывам.

Второй период деятельности княжны начинается с 1849 года, после исцеления ее от тяжкой болезни. К этому времени одиноко бродившие мысли стали группироваться вокруг идеи создания общины сестер милосердия в одном из многочисленных имений ее отца. По мысли Марии Михайловны, такая община должна была быть всем для всех. Ее основательное знакомство с деревнею, с крестьянскою нуждою подсказывало ей необходимость создания такой общины, где сестры милосердия шли бы навстречу и на помощь этой нужде, ухаживали бы за больными, были ли бы опорою старых и детей. С этою целью княжна Дондукова построила при общине больницу и при ней специальное отделение для женщин и детей сифилитиков, справедливо признавая эту болезнь страшным бичом деревни, ежегодно уносящим громадное количество жертв. Деятельная любовь к ближнему должна была находить здесь живейшее выражение.

Уступая просьбе дочери, князь Михаил Александрович выделил ей одно из своих имений в Порховском уезде Псковской губернии с целью создания такой общины и, кроме того, обеспечил последнюю капиталом. С этого момента жизнь княжны Марии Михайловны вошла в свое русло. Нужно ли говорить о тех исключительных трудностях, с которыми было сопряжено создание такой общины! О тех огорчениях, какими сопровождался каждый шаг вперед по пути к цели! Но духовный опыт дал уже плоды… Княжна вышла на путь внешнего строительства уже в достаточной мере подготовленная к этим встречам, и эти последние не только не вызывали у нее уныния, не только не ослабляли ее энергию, а как бы еще более закаляли ее. Этому способствовала, конечно, верно понятая идея истинного служения ближнему, центральным местом которой было достижение не внешних целей, а горения духа. Вот почему княжна огорчалась не тогда, когда не достигала внешних целей, а тогда, когда утомлялась и ослабевала в борьбе, когда встречалась с неизбежною «хладностью» сердца. И она направляла все свои силы, призывала на помощь всю свою веру именно сюда, на эту борьбу с хладностью сердца и… побеждала. «Стяжание Духа Святого – цель нашей жизни», – вспоминались мне так часто, при всякой встрече с Марией Михайловной, слова незабвенного Серафима Саровского.