Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 16)
Община обеспечена не только капиталом, но и личным составом, жизнь ее вошла в колею, а там, где-то далеко, где гибнут люди, где страдают и умирают, может быть, есть недостаток в сестрах милосердия… И вот этой мысли, этого предположения, быть может, даже ошибочного, было достаточно для того, чтобы преградить путь дальнейшим рассуждениям, дальнейшим перекрестным вопросам. Как характерна эта «торопливость», эта тревога, в противовес спокойствию шаблона!
Кончилась турецкая кампания, и княжна очутилась в Петербурге, проживая у сестры своей Надежды Михайловны Янович.
К этому времени княжна не имела уже никакого личного состояния… Всё, что было – было роздано… «Мешало и пугало», – говорила княжна, когда слышала нескромные вопросы о своем когда-то громадном состоянии.
Не было у княжны и личной жизни, как, впрочем, и никогда не было, ибо о себе она никогда не думала, проявляя в этом ту смелость, на какую способна только живая вера.
Заповедь Христа… «отвергнись себя… и иди вслед за Мною…» княжна выполнила буквально.
И удивительно ли после этого, если забота об облегчении телесных и душевных страданий сменилась у нее заботою об облегчении страданий «духовных» и преимущественно сосредоточивалась на последних… Княжна умела уже не только замечать эти страдания, тонкие и едва уловимые, но и больше этого, умела их утолять.
Страдание! Это один из ниспосланных на землю моментов вечности. То содержание, какое обнимается сущностью этого понятия, заключает в себе так много элементов движения по пути к истине, добру и красоте, что страдание является одним из наиболее звучных аккордов вечной жизни.
Да, это так! Но как много нужно для того, чтобы понять это, чтобы не только согласиться с таким положением, а почувствовать правду его, усвоить его так, чтобы найти в себе решимость двигаться к добру, к истине, красоте этим крестным путем.
Как много нужно для того, чтобы не спрашивать, почему истина, добро и красота, т. е. то, что дает содержание жизни, дает ей смысл, дает, наконец, силу жить – лежит в конце именно этого пути, залитого слезами, полного горем и страданиями… и зачем это нужно?.. И разве нет иного способа для того, чтобы обострить душу, сделать ее более чуткой и отзывчивой, приобрести умение видеть душу другого и жить ее жизнью?!
И княжна Дондукова не спрашивала, а молча, безропотно и… может быть, даже… радостно двигалась вперед по этому тернистому пути. И чем дальше двигалась вперед, тем, может быть, больше радовалась. Принято думать, что есть счастье и в несчастии, есть радость и в страдании… Может быть, по этой теории следовало бы не только допустить, но утвердительно сказать, что и княжна Дондукова радостно шла по своему тернистому пути и не замечала его терний… Не знаю, может быть… Но всё же, мне кажется, что нет на земле условий, способных уничтожить ощущение страданий даже в том случае, если бы этих последних вовсе не существовало. Нет, потому что источник этих ощущений не во внешности, а в нас самих, в нашей душе, всегда тоскующей и тревожной, всегда ищущей и мятежной. И чем более мы одиноки, тем ближе к этому источнику, тем интенсивнее ощущение этих страданий. И не дано их уничтожить ни сознанию расточаемого вокруг себя блага, ни чаяниям грядущего блаженства, ни уверенности в конечной победе…
То, что переживает такая чистая душа в своем одиночестве, то известно лишь ей одной и Христу, сказавшему: «Душа Моя скорбит смертельно»…
Я не возбуждал бы этого вопроса, если бы мне не казалось, что мы привыкли связывать всякую победу духа – с торжеством, с радостью, если бы не заходили еще дальше, обещая непременную радость в конце достигнутой цели. Как будто радость есть свидетельство победы, а страдание – свидетельство поражения, как будто победитель ближе нам, чем страдалец, как будто страдания уменьшают значение подвига и обесценивают его! Как это мнение ошибочно, и как не нужны, как бесполезны и даже вредны попытки смягчать суровость страданий, их боль – обещаниями грядущих радостей. Заслуги этих чистых людей не в том, что они прониклись этими обещаниями, а в той красоте их души, какая не содрогнулась при встрече с страданиями, не отвергла их от себя, хотя и могла бы это сделать, если бы осталась на земле, вместо того, чтобы стремиться в высь, к своей небесной родине, к Вечной Красоте, где царят иные законы, где уже не нужно искать правды, где нет уже одиночества – сферы таких исканий. И, если можно говорить о заслугах этих чистых людей, то менее всего связывая такие заслуги с внешними результатами, какие могут быть, но могут и не быть вовсе, а в чувстве глубочайшего уважения склоняясь пред их личными страданиями. В этих страданиях – центральное место их подвига. Не в конечных результатах победы и даже не в самой победе, а в красоте импульса и героизме духа, в тех нежных движениях души, из коих сотканы ее порывы, делающие самоотвержение величайшим результатом, пред которым бледнеют все прочие, как бы велико ни было их практическое значение. Такое самоотвержение, если и дает радость, то радость иного происхождения, радость, способную охватить в своем сознании самодовлеющую идею Вечной Красоты, но не способную заглушить страданий личной немощи. И чуткая душа княжны Дондуковой тянулась к страданиям своих ближних и шла именно к тем, кто менее всего мог рассчитывать на сострадание, кто не только был одинок и всеми покинут, но и мучился сознанием, что справедливо покинут. Внешняя помощь, действительно, может быть запоздалой и ненужной. Но та помощь, с какою являлась в тюрьмы княжна Дондукова, те движения ее души, какие выражались в ее порывах разделить страдания одиночества тюремных сидельцев и, если не спасти от отчаяния, то хотя бы напомнить им о том, что их страдания находят отклик в ее душе, что они не одиноки, что есть люди, которые помнят и думают о них – эта помощь никогда не может быть запоздалой. И кто знает, сколько несчастных спасено княжною Дондуковой от духовной смерти, сколько страдальцев, глядя на добровольные страдания княжны, познавало значение переносимых ими страданий, начинало видеть в них тот смысл, какой раньше ими не замечался, видеть просветы, загораться надеждою, проникаться верою, чувствовать любовь.
Всякий раз, когда я думаю о словах Христа: «Не судите, да не судимы будете», я поражаюсь не только высотою сокрытой в них любви Христа к людям, но и нахожу в них всё новые мысли. Как мало нужно для того, чтобы увидеть недостатки ближнего, и как много нужно для того, чтобы суметь заглянуть в душу другого и сквозь толщу греховных наслоений увидеть в ней отражение образа Божьего. И как часто, осуждая других, мы не только свидетельствуем о том, что сами ничего не имеем, но и отталкиваем от себя, делая именно то, от чего нас предостерегала любовь Христова, во имя нашего же блага.
Умение княжны Марии Михайловны заглядывать в душу другого и видеть в ней то, чего даже он сам не замечал, – было изумительным. Нужно сказать, что, посещая тюремных заключенных, княжна не ограничивала своей заботы о них только беседами с ними, пробуждая у них угасшую веру, вливая надежду, разогревая в ожесточенные сердца любовь к ближнему, но заботилась о них и по выходе из тюрем, пристраивая их на места и обеспечивая им возможность материального существования.
Мне припоминается по этому поводу одна из бесед с Марией Михайловной, когда она, со свойственным ей юмором, рассказывала о том, как часто обращаются к ней с просьбами о помощи и рекомендации разные нуждающиеся люди, и как недоверчиво она относилась к просьбам тех,
Мария Михайловна озарила меня своею улыбкой и, указав на то, что страдания очищают душу, спросила: «А вы знаете историю Никонова?». Я не знал ее. Рассказ Марии Михайловны произвел на меня такое потрясающее действие, показал мне такую бездну страданий, какую не могло создать никакое воображение. Я сейчас еще слышу ее голос и образ Никонова как живой стоит предо мною.
К счастию, история Никонова, равно как и Ушакова, Храмова, Чучанова и др. занесены сподвижницею и верным другом княжны Дондуковой – Еленою Андреевною Вороновою в ее замечательный сборник рассказов «Люди – Братья» (СПб., 1909 г.). Без содрогания, без слез нельзя читать этого сборника. Там не только знание жизни, тонкая наблюдательность и глубокое знание души человеческой, но и более этого – там любовь и притом такая, на какую только способен человек. Я не в силах передать впечатление этих рассказов: эта книжка должна быть прочитана.
Сознательное христианство, проведенное в жизнь, неразрывно с тем состоянием благодушия, какое не только светит, но и греет. Возле таких людей всегда хорошо, и эти люди дороги нам часто только фактом своего существования. Что же должны были чувствовать Никоновы, Чучановы, Храмовы и подобные им страдальцы при одном приближении к ним таких людей, как княжна Мария Михайловна или Елена Андреевна Воронова!
В чем же секрет их влияния?
Княжна Мария Михайловна была слишком убеждена в силе имени Христова, какое знала не только со стороны эстетической, но и стороны Его могущества, в силе молитвы и в личной немощи, чтобы идти к заключенным с готовыми речами, заранее составленными, пользоваться теми шаблонами, за которыми чувствуется вера в себя, в свою силу и призыв верить этой силе.