Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 15)

В воспоминаниях Ольги Димитриевны Пистолькорс, одного из ближайших друзей княжны, имеется много интересных иллюстраций, рисующих яркими штрихами образ жизни княжны Дондуковой и свидетельствующих о той смелости в любви к ближнему, какая, хотя и вытекает из логики веры, но всегда будет казаться удивительной и необычайной.

«Несмотря на свое высокое положение в обществе, – пишет О.Д., – Мария Михайловна всегда ездила в третьем классе, а по городу ходила пешком или, в редких случаях, позволяла себе ездить на конке, но никак не на извозчике. Сколько раз случалось видеть ее отдыхавшей на каменных ступеньках какого-нибудь магазина; так и чувствовалось, что она наверно побывала в этот день и в Александро-Невской лавре и, может быть, за Нарвской заставой или в Гавани, чтобы посетить каких-нибудь бедных, кого-нибудь утешить, кому-нибудь помочь, за кого-нибудь заступиться. Иногда, уже поздно вечером, заходила она к кому-либо из друзей, и тогда ее старались уложить поудобнее… и подкладывали ей под благовидным предлогом новую смену белья. Тут обнаруживалось иногда нечто невероятное: в холодную осеннюю погоду Мария Михайловна пришла как-то вечером к своей приятельнице в Галерную Гавань, и у нее не было даже чулок на ногах – ботинки были одеты прямо на босую ногу. Но вот, ее уложат, и начнется тихая задушевная беседа, в которой невольно поражает соединение необычайной глубины мысли и высоты души с детской простотою и необыкновенным юмором. Беседа с нею никогда не утомляла, так она была разнообразна и жива, но вы всегда чувствовали себя после нее обогащенно, Вы что-то весьма ценное уносили с собою».

В высшей степени трогательны и картины деятельности княжны в основанной ею общине сестер милосердия, и о том, как она личным примером учила их деятельной любви к ближнему. «Однажды, – рассказывает О. Д. Пистолькорс, – Мария Михайловна вынуждена была перевязать рану больному с таким невыносимым запахом, что при одном приближении к этому несчастному страдальцу многие лишались чувств. Мария Михайловна отошла к окну и, устремив взор к небесам, молила, чтобы Господь помог ей увидеть в этом больном страждущего Христа и, после краткой молитвы, с любовью подошла к больному, сделав требуемую перевязку и облегчив его страдания»[41].

«Как-то раз Мария Михайловна вошла в церковь, где крестили ребенка очень бедных родителей. Ребенок дрожал от холода. Мария Михайловна сняла с своих плеч дорогую шаль, подаренную ей ее матерью, покрыла ею ребенка, прося женщину, державшую его, только об одном, чтобы не продавали этой шали»[42].

«Другой раз княжна Дондукова ехала в вагоне с одной бедной больной, которая не имела достаточно теплой верхней одежды. Она сняла с себя шубу, отдала ее бедной женщине, а сама, прибыв на станцию, попросила у начальника станции тулуп, в котором и доехала до своей общины, находящейся от станции на расстоянии 100 верст»[43].

Таких случаев приведено в воспоминаниях О. Д. Пистолькорс много, и я не буду их повторять, отсылая интересующихся ими к этим воспоминаниям.

Сообщения эти глубоконазидательны и интересны, но еще назидательнее и интереснее их психология.

Вот то, чего ищут и не находят, отсутствием чего страдают и томятся, невольно думалось, читая эти рассказы… Вот то, чего недостает вокруг нас…

Нужна именно эта тишина и скромность и в молитве и в деле служения ближнему, эти маленькие незаметные подвиги любви и милосердия, и нужно, чтобы о них никто не кричал и никто не знал.

До чего была далека княжна Дондукова от шума, создаваемого ее служением ближнему, как инстинктивно она сторонилась от всего, что бы могло ее «прославить»!.. В этих движениях сказывалось так много женственности, так много неуловимого изящества и красоты.

Ее смирение было так велико, что не позволило ей даже стать во главе созданной ею общины, и она работала и трудилась в ней в качестве скромной сестры милосердия, ничем не отличаясь от прочих сестер-крестьянок местной деревни.

Впрочем, не только одно смирение руководило в этом случае мудрою княжною.

В противуположность инакомыслящим, княжна боялась создавать искусственные препятствия, задерживающие высокие порывы сердца, и давала им самый широкий простор. Всякие «системы», всякая «планомерность» – страшили ее, и она была далека от мысли распределять роли, далека от всего того, что рождало в итоге величавую внешность и пустое содержание. Не руководство, не надзор, не направление работы, а личный подвиг, личный труд, личное участие и, при этом – тишина и скромность – в молитве и деле служения ближнему – вот что было нужно и важно в глазах Марии Михайловны.

Здесь сказалась сила ее веры. И невольно хочется спросить – да разве может быть иначе, – разве вера в Бога не связана с сознанием своей виновности пред Ним и своей немощи! Но тогда зачем же всё то, что отражает веру в могущество власти или собственную силу, веру в обычай или форму, но только не веру… в Бога!?

Второй период деятельности княжны Дондуковой заканчивается на театре военных действий в русско-турецкую войну…

«Один Господь знает, сколько она провела бессонных ночей, – пишет О. Д. Пистолькорс[44], сколько положила там своих сил и здоровья, скольким душам принесла утешение и облегчение в страдании»… «Тревожные, бессонные ночи уходят на перевязку раненых, писание солдатских писем, дежурства», – пишет Н. Брешко-Брешковский в своей «Памяти великой души»[45], вспоминая этот период деятельности княжны Дондуковой-Корсаковой.

Здесь, в этом подвиге, сказалась свойственная душе княжны Марии Михайловны потребность бежать навстречу горю и страданию ближнего и хотя чем-нибудь облегчить его… Она перестала уже замечать препятствия во вне, все эти препятствия как бы не существовали для нее, она бежала туда, где слышала вопли о помощи, где видела смерть, где чувствовала горе… И здесь, с новою силою, сказывалась ее могучая вера в Христа и в Его помощь. И опять хочется спросить – да разве может быть иначе, разве тот, кто действительно верит, соразмеряет свои собственные силы, считается ли с окружающей его внешностью, оглядывается ли на сильных мира, ожидает ли от них помощи и поддержки, а тем более громко кричит ли о ней.

Нет, тишина и уединение – вот сфера не только великих мыслей, но и великих дел.

Третий и наиболее плодотворный период деятельности княжны Марии Михайловны был ознаменован ее служением тюремным заключенным.

Об этой стороне ее деятельности уже не приходится говорить как о заурядном служении ближнему… Это был уже тяжкий крест, добровольно на себя взятый, это был подвиг, на который могли быть способны только самоотвержение и героизм.

А там, где на одной стороне – порыв, чистота, самоотвержение и героизм, т. е. та вера, какую мы просим у Бога и какую требуем от людей, там на другой стороне – недоумение, сомнение, подозрение, ненависть, т. е. то, что отнимает эту веру и часто убивает ее…

Неудивительно, поэтому, что этот период деятельности княжны Дондуковой вызывал наибольший соблазн со стороны тех, кто видел только внешнюю сторону этой деятельности и не мог или не хотел рассмотреть мотивы последней.

Впрочем, это не было удивительным еще и по другим причинам.

Я уже говорил в начале своих воспоминаний о том впечатлении, какое производила деятельность Марии Михайловны на лиц непосвященных, на всех, кто только слышал о ней, но не знал княжны Дондуковой, ни того, что ею руководило в ее деятельности.

Чем вызывался интерес к такой деятельности, каковы были импульсы ее, каковы были ее цели?.. Если такими целями было желание помочь осужденным преступникам, то, в большинстве случаев, помощь являлась уже запоздавшей и, потому, ненужной, думали другие, если же такою целью было желание облегчить положение политических заключенных, то участие к ним княжны Дондуковой могло вызвать лишь нежелательный соблазн, и достигло бы только обратных целей.

Так думали, так говорили; говорили то шепотом, то, наоборот, громко кричали.

Княжна же Дондукова молчала и в молчании творила свое великое дело любви, любви к Богу, той любви, какая позволяла ей слышать голос Бога и повиноваться ему. Я не знаю, когда именно пробудился у Марии Михайловны интерес к тюремной деятельности. Но, очевидно, что он увеличивался постепенно, по мере ее духовного роста.

Нужно иметь только доброе сердце, чтобы помочь тому горю, какое бросается в глаза и громко кричит о себе. Нужно обладать уже бо́льшим, чтобы отыскать такое горе и остановить на нем свое внимание, суметь подойти к нему, когда оно стыдливо прячется от вашего взора. Здесь одной сердечной доброты часто бывает недостаточно. Здесь уже требуется то, что дает только вера, требуется не мимолетный порыв, а любовь. И тем больше нужно любви, чем труднее такие поиски…

Как ни велика была связь княжны Дондуковой с основанной ею общиною сестер милосердия, но мы видели, что стоны раненых на поле битвы в русско-турецкую войну оторвали ее от любимого дела и призвали в действующую армию, на театр военных действий, в качестве сестры милосердия. Что это было такое? Не всё ли равно, казалось бы, где служить ближнему, где перевязывать раны больным! И хотя порывы не рассуждают, и там, где рассуждение, там нет порыва, но в данном случае была та присущая Марии Михайловне потребность бежать на помощь, какая так отличала ее.