Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 13)
Еще задолго до своего личного знакомства с княжною я многое слышал о ней. Но это многое сводилось к признанию Марии Михайловны известною в С. – Петербурге благотворительницею с тем лишь отличием от общего типа, что благотворительность Марии Михайловны была особенная. Она посвятила себя преимущественному служению тюремным сидельцам и уходу за больными заключенными. Да простит мне усопшая княжна, что я недостаточно внимательно, быть может, даже недоверчиво, отнесся к восторженным отзывам об этой деятельности и не усмотрел в ее значении того, что бы могло выдвинуть Марию Михайловну из общего числа светских благотворительниц… Легко ошибиться там, где благотворительность, как служение ближнему, совмещается с личными удовольствиями, приобретая формы, исключающие самую мысль о подвиге, тем более жертве, где обедают и танцуют в пользу ближнего, сидят в театрах или устраивают с этой целью благотворительные базары, лотереи, спектакли и пр. и пр. Тем легче было ошибиться мне, бывшему судье, которому нередко приходилось подписывать судебные приговоры, присуждая обвиненных к тюремному заключению. Нетрудно было отнестись с недоверием к деятельности Марии Михайловны при уверенности в том, что % судебных ошибок невелик и что контингент тюремных сидельцев состоит из лиц, заслуженно несущих свое наказание. При таком убеждении миссия княжны Дондуковой-Корсаковой казалась мне, во всяком случае, лишенной почвы. Чувствовалось какое-то противоречие в ней. С одной стороны, казалось, что такое исключительно материнское участие к тюремным сидельцам не могло идти рядом с признанием справедливости законом наложенного наказания и должно было неизбежно подрывать у них веру не только в справедливость закона, но и в значение переносимых ими страданий, как очистительной жертвы за содеянное преступление, и тем еще более ожесточать их; с другой стороны, такому запоздалому участию невольно противупоставлялся вопрос о пользе его, вопрос, вызывавший у тюремных сидельцев справедливые жалобы на то, что им приходится покупать себе не только приют и кусок хлеба, но даже сердечную ласку и участие ценою преступления.
И мне вспомнились слова одного из таких сидельцев, сказанные им в ответ на подобное участие, слова, какие останутся навсегда горьким упреком, брошенным им обществу:
«В то время, когда мы были на краю гибели – нам никто не помог, никто не поддержал и не протянул руки помощи, но вот теперь мы – тюремщики, каторжники, преступники, выброшенные за борт жизни, и теперь, когда нам уже ничего более не нужно от людей, к нам приходят и предлагают именно ту помощь, какая, будучи оказана нам своевременно, могла бы спасти нас и не допустить до греха»…
Нужно бороться со злом не в области его последствий, а в области его причин, думал я, и эти мысли, в связи с целым рядом прошлых воспоминаний из моей практики, обесценивали в моих глазах деятельность Марии Михайловны, и я проходил мимо этой деятельности и не замечал ее.
Время шло. Ко мне стали доходить сведения не только внешнего характера, связанные непосредственно с деятельностью княжны Дондуковой-Корсаковой, но и сведения о ее личности и
Внешняя деятельность человека, как бы почтенна и блестяща ни была, как бы широки ни были ее размеры и велика польза – всё же не отражает человека. Как много людей делает именно то дело, какое не только не отражает их нравственного облика, а заслоняет его. Важно не то, что человек делает, а то, что он собою представляет. С этой точки зрения я привык рассматривать людей и думаю, что только эта точка зрения обеспечивает правильную оценку личности. Мы призваны для дела Христова на земле, но это дело не требует от нас, чтобы мы что-то «делали» или «сделали», а требует того, чтобы мы «были» христианами и шли бы вослед Христу. «Внутреннее созидание» должно быть целью «внешней деятельности», и деятельность, лишенная этой почвы, лишена и значения. Внутреннее созидание дает в результате любовь, любовь же «долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит»… (1-е Посл. ап. Павла к Коринф., гл. 13, ст. 4–7).
И вот эту любовь – я увидел, я почувствовал всем своим существом, когда впервые встретился с княжною Дондуковой-Корсаковой.
«Я так давно, так долго жду вас, вот сядьте здесь, выслушайте меня, убогую старушку», – были первыми словами прикованной к одру болезни, лежавшей в постели Марии Михайловны, когда я вошел к ней. Это было 8 октября 1907 года. И не успел я очнуться, как Мария Михайловна нервно и торопливо стала подробно раскрывать предо мною картины тюремной жизни, рисовать быт тюремных сидельцев, их крайнюю беспомощность и насущную нужду общества придти им на помощь…
Фактическая сторона рассказа не прибавила ничего нового к тому, что известно, но новым было для меня отношение Марии Михайловны к передаваемым фактам, и рассказ, полный не только захватывающего интереса, но и глубокого драматизма, произвел на меня потрясающее впечатление.
Я не успел еще тогда разобраться во всем, что слышал, но для меня уже было ясным, что в глазах Марии Михайловны нет «преступления», есть только «несчастие», и что этому несчастию нужно идти на помощь безотносительно к тому, что его вызвало.
«Возьмите эту тетрадку, – закончила Мария Михайловна свою беседу, – здесь я иногда записывала то, что видела… Прочитайте ее, и, может быть, вы захотите помочь мне»…
Этот дневник рассеял все мои сомнения относительно деятельности Марии Михайловны, указав на ту сторону этой деятельности, какая сохранит навсегда свое вечное значение, и я увидел, до какой духовной высоты может дойти человек, если он не задается «специально» этой целью, а только внимает сердцу и откликается на его просьбы.
Впрочем, нравственный облик Марии Михайловны, красота ее души стали мне видны еще раньше, чем я ознакомился с ее дневником. Эти лучистые глаза, полные глубокой сосредоточенной мысли, эти порывистые движения – признак жизни, горения духа, эта чуткая отзывчивость к участи ближнего, смешанная с желанием скрыть ее и неумением это сделать – всё это было так характерно, что мне казалось, я видел пред собою не представительницу Петербургской знати, а великую подвижницу, в тиши келии спасающую свою душу.
Впрочем, от этих последних княжна Дондукова-Корсакова отличалась лишь только своим именем.
Как ни разнообразны внешние толчки, пробуждающие дремлющую совесть человека, всё же процесс духовного роста подчиняется непреложным законам и протекает в формах, для всех обязательных.
Это положение часто оспаривается теорией, допускающей разнообразные способы усвоения в жизни христианских начал, но люди опыта хорошо знают, что едина не только истина, но и пути к истине и ощущения, связанные с усвоением истины.
Княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова родилась 9 октября 1827 года и была второю дочерью камергера Высочайшего Двора Михаила Александровича Корсакова и княжны Марии Никитишны Дондуковой, передавшей мужу свой княжеский титул. Блестящий офицер Лейб-Гвардии Преображенского полка, князь Михаил Александрович вскоре оставляет военную службу, занимает сначала должность предводителя дворянства Гдовского уезда СПБ. губернии, затем попечителя СПБ. учебного округа и заканчивает свою служебную карьеру на ответственном посту вице – президента Императорской Академии наук.
Как ни сложны были служебные занятия князя, всё же он не только находил время для семьи, но и лично руководил воспитанием своих детей, внимательно следил за их духовным ростом, прислушивался к их духовным запросам, и между ним и его детьми существовали близкие дружеские отношения. Княгиня Мария Никитишна, в свою очередь, была нежно любящей матерью. Выйдя замуж 15-лет и еще не зная большого света, молодая княгиня никогда и не интересовалась им и, отдавая всю свою жизнь семье, проводила свободные часы за чтением Евангелия, какое любила читать вслух своим детям. Воспитанная на почве глубокого уважения к религии, княгиня внесла и в свою собственную семью то религиозное настроение, какое придавало этой семье такой нежный оттенок и с особым выражением и силою сосредоточилось на княжне Марии Михайловне. Семья князя состояла из пяти сыновей, Александра[39], Николая, Алексея, Никиты и Владимира, и пяти дочерей – Веры, в замужестве графини Сиверс, Марии, Ольги, в замужестве Регекампф, Надежды, в замужестве Янович, и Софии, в замужестве графини Гейден.
Казалось бы, что окружающая молодую княжну обстановка, среди которой протекало ее детство и юность, менее всего могли способствовать выработке такого настроения, какое часто, против воли, заставляло княжну задумываться и искать ответа на вопросы, значение которых она не могла еще и не умела себе уяснить. Окруженная роскошью и богатством, вращаясь в кругу того общества, коему чужда обстановка жизни лиц, не принадлежащих к этому кругу, княжна могла искренно не знать, что на земле существует и горе и страдание… Оборотная сторона жизни была тщательно сокрыта от нее непроницаемою блестящею внешностью. Насколько мне известно, в жизни княжны не было также и никаких внешних причин, которые бы наложили на ее лицо, полное чарующей прелести, отпечаток грусти, ничего, что бы могло заставить ее тяготиться окружавшей ее обстановкой. Правда, в 17–18 лет княжна страдала нервными болями в спине, потребовавшими лечения заграницею и обращения к помощи парижских профессоров, но уже в эти годы ее настроение определилось настолько, что имело уже свою самостоятельную жизнь, хотя и тщательно скрываемую и не для всех заметную. Уже в эти годы княжна жила своею внутреннею жизнью, и эта жизнь причиняла ей тем большие страдания, чем больше требовалось усилий для того, чтобы скрывать ее. В этом отношении, несмотря, казалось бы, на исключительно благоприятные условия, княжна всё же не избежала той душевной драмы, какая неизбежна там, где сталкиваются точки зрения отцов и детей, где любовь к родителям встречает как бы препятствие в любви к Богу, где любовь к Богу заслоняет как бы любовь к родителям. Духовная жизнь княжны в эти годы протекала болезненно. Ее порывы еще не были омрачены знанием действительной жизни, не ослаблялись ни сомнениями, ни перекрестными вопросами, еще неведомыми ее юной душе. Но, задерживаясь окружающей ее внешностью, получали частичное выражение, какое едва ли удовлетворяло пылкую княжну. Незаметно для себя, но очень заметно для окружающих, княжна входила в самое себя, сделалась сосредоточенной и замкнутой и преображалась лишь тогда, когда встречалась с возможностью проявить свою деятельную любовь к ближнему. В Петербурге – посещая больницы и утешая больных, спускаясь в подвалы к беднякам и помогая им[40], в деревне – устраивая ясли и приюты для детей-сирот и всячески облегчая крестьянскую нужду. При всем том, деятельность Марии Михайловны в эти годы носила не только случайный, отрывочный характер, но и вызывалась, вероятно, смешанными мотивами. Здесь отражалась столько же обычная дань молодости, с ее общими идейными порывами, сколько и та мысль о долге к ближнему, какая нашла свое выражение лишь 4 года спустя, в 1849 году, когда княжне исполнилось уже 22 года. В этом году княжну постигла тяжкая болезнь. Паралич отнял у нее правую руку и ногу. Во время этой болезни княжна видела сон, внушивший ей желание причаститься Св. Тайн и приложиться к образу Казанской Божией Матери.