Николай Зайцев – Золото Плевны (страница 8)
— Сам подывись. — Буркнул под нос пластун. Мне тоже стало интересно. Что так могло смутить бывалого служивого?
Мы с Николаем подошли ближе, казак осторожно открыл узорчатую дверку кареты, потянул и широко улыбнулся:
— О, — протянул пластун, обрадовавшись. — Здоровеньки булы.
И заулыбался, словно солнышко.
Очаровательная турчанка в европейском платье, испугано забилась в угол мягкого дивана, прячась в красных подушках с золотыми кистями. И сразу отрицательно замахала головой, закрывая искривленный в спазме рот тонкими руками. Я, откашлялся, поправил папаху и сказал на французском, что мадам не чего бояться. Придал голосу, как можно больше спокойствия и легкости.
— Мадмуазель, — она автоматически поправила, обозначив свой незамужний статус. Подбородок ее перестал ходить ходуном — начала справляться и брать себя в руки. Большие маслины глаз еще тревожно поблескивали от влажности, готовых прорваться наружу слез.
— Куда следуете, с какой целью? Время нынче беспокойное для легких прогулок.
— У меня здесь погиб отец, еду поклониться его праху.
— Достойно уважения, мадмуазель. Время сейчас неспокойное, неблагоприятное для таких визитов. Случится может всякое. — На самом деле случилось все уже, но пугать турчанку не хотелось, и я, как мог закрыл ей обзор спиной на убитых гайдуков и лошадей.
— Война не выбирает время, место. Мы, дети, должны чтить своих отцов.
— Не могу, не согласиться. Ваш отец погиб на войне?
— Как герой! — глаза турчанки вызывающе блеснули.
— Достойная смерть. — Я отдал честь. — Мадмуазель, далеко ли вы отъехали от турецких военных?
— Последний пост, я видела около часа назад.
— Умеете ли вы, управлять повозкой?
— Думаю, справлюсь.
— Мы отправим вас назад, но вам немного придётся подождать.
— Хорошо. Скажите, а это настоящие казаки?
— Да, мадмуазель.
— Вы тоже казак? — Глаза ее стали еще больше испуганными.
— Нет, мадмуазель. Поручик артиллерии Суздалев, честь имею.
— Я много слышала о казаках нехорошего. Сделайте одолжение, господин поручик — застрелите меня. Я не хочу мучаться: меня всё равно изнасилуют и убьют.
— В этом нет необходимости.
— Как нет? Разве моей чести ничего не угрожает?
— Нет, мадмуазель, — я вздохнул. Ну откуда такие глубокие познания у турецкого народа. Казаки — добрейшие люди, вот еды для всех добывают. Бесстрашные воины. — Вас не тронут. Слово чести офицера. Мне жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах.
— Мы еще не познакомились. — Девушка улыбнулась. — Меня зовут Малика, — она протянула руку в перчатке из тонкой кожи. Быстро, веря каждому моему слову.
— Иван, — я приник к перчатке. Дольше, чем требовал этикет.
— Где Вас можно найти после войны, очаровательная Малика.
— Спросите именье Янык — паши, под Плевной, хотя возможно скоро мы с маменькой уедем в Стамбул.
— Не торопитесь, уважаемая Малика. Надеюсь скоро смогу нанести Вам визит вежливости. Да, и не стоит бояться русских военных.
— Здесь есть ещё и болгары, их я тоже боюсь, хоть и живут в имение, впрочем, будем рады, увидеть снова отважного русского офицера.
— Извините, мадмуазель, мне нужно идти, служба. А вы, пока, посидите в карете. Мальчик поедет с вами, поможет с лошадьми и не даст скучать. Кстати, ваше имя на русском значит, Молоко.
Казаки уже собрали оружие, тёплые овчинные куртки и разделывали убитых лошадей. Николай радостно, как обычно, улыбался:
— Кроме лошадей, продуктов нет. Корзинка не в счет. Разделаем по полутуши, дадим сигнал поднимать. Одна лошадь за раз.
— Сперва турка.
— А, что с молодайкой будем делать? Хороша… Может тоже с собой возьмем? Осаду скрасит многим!
— Отпустим, перед последним подъёмом, нам с мирным населением ссориться не с руки, плохая молва ни к чему. Кстати вёрстах в десяти, турецкий пост. Так — что этой дорогой в долину не пройти.
— Та, бильше и не треба, мясом мы до весны обеспечены.
— Иван Матвеевич, возьми карабин, пройди вперёд до поворота, чтоб инородцы в врасплох не застали, да овчину накинь, мы тебе почище выбрали.
— Слушаюсь, Николай…?
— Мы почти тёзки. Вы Иван, а я Иваныч.
Подхватив английскую винтовку и патронташ, побежал по дороге. Пробегая мимо кареты, не удержался и посмотрел на закрытые окна. В узкую щель шторы за мной наблюдали. Сердце учащенно забилось.
Мадмуазель Малика… Молоко… Я увидел, сон из сказки: в руках стакан горячего молока, ваза с сахарным печеньем, теплая гостиница, Малика у окна, смеется, слушая мои бесконечные байки…Потом я больно запнулся о камень, чертыхнулся, едва не упав на горной тропе и поспешил занять место в секрете.
Война продолжалась.
* швидче — быстрее
* Здоровеньки булы — здравствуйте
Глава 4. Обмен
Пасьянсы не желали складываться. Новенькие карты, принесённые Прохором из офицерской палатки, вертелись в диком круговороте и раз за разом заканчивали игру на пиковой даме. Молодая ведьма мне каждый раз подмигивала, уперев руки в бока, и возвращала все мысли к молодой турчанке, Малике. В очередной раз, перевернув глянцевую рубашку вверх, с секунду обозревал знакомый профиль, потом в сердцах сплюнул и, не глядя, скинул колоду. Настроение не улучшилось, в конец пропадая. Отвлечься не удалось. Опять бездельничать, пока солнце не сядет. Вот странно: из еды Прохор принес сигару, а для души, вместо книги — карты. Нет больше книг, все пошли на растопку. Грустно. Можно пойти к подпоручику Маковскому поупражняться в фехтовании, отработать пару вольтов с шашкой. Техника рубки шашкой, отличалась от той, что нас учили в юнкерском училище на эспадронах, но никакого желания не имелось. Вчера встречались и рубились отчаянно. Полчаса удовольствия и опять тоска. Со сном у меня всегда одна беда, если посплю днём, хоть час — бессонная ночь обеспечена. А это опять мысли о дивных черных глазах и голодные спазмы в животе. Пропади всё пропадом! Хоть вой на луну и стреляйся. Безделье тяготило безмерно. Пустая трата времени сегодня, завтра и через неделю, будет продолжаться до тех пор, пока не откроются перевалы.
— Поручика…к главному артиллеристу.
— Чего орёшь, оглашённый, отдыхает он, сейчас доложу, — Прохор зашёлся кашлем. — Иван Матвеевич…
— Слышал, сапоги давай.
— Вот не дадут человеку отдохнуть. Ну, а спать когда?
— Прохор, дело военное. Понимать должен.
— Да, понимаю я, — горестно вздохнул старик. — Кухни и той нет, а сухари, как праздник стали. Вот узнала бы маменька…
— И поняла бы, — закончил я мысль, с легкой улыбкой. Вестовой зашелся в кашле, прослезился от натуги, кивая.
Понимание, что ничего не могу сделать для верного слуги, доводило до бешенства. А выплеснуть этот огонь было некуда. Не рубиться же с Маковским насмерть. Сидение — это голод, холод и скука. Даже офицерская обязательная ежевечерняя игра, тихо умерла. Проигрывать и отыгрывать одни и те же перстни, портсигары стало скучно. Под будущие жалование решили не играть — будет ли это грядущее?!
Сняв серые меховые бурки, надел уставные сапоги, начищенные как на парад. Покрутился, снова вздыхая.
— Вот ведь как, Прохор, выходит. Пушек нет, а главный артиллерист есть!
— Ну, а как же, батюшка, на то она и армия, порядок должён быть. Устав. Вот кухни — нет, не порядок. Дело то серьезное. Куда смотрят вольнонаемные.
— Вниз, — подсказал я.
— А куда им остается? Только вниз и остается! Ждут чуда. А я вот как рассуждаю: у нас самый, что не наесть порядок! Вон вы журнал ведете каждый день. Образцовый офицер. И, если бы кухня от вас зависела, то давно бы была. И заварка. И каша. Еда в общем.
— Какой же к чертям порядок — скоро забудем с какой стороны к орудию подходить, — под мои слова старик горестно вздохнул и зашелся в новом приступе, тряся поблекшими седыми кудрями. Обрить надобно, не дай Бог вши заведутся, а там и до тифа полшага. Передохнем не за понюх табака. Прохор тяжело переносил осаду. Не доживет старый до конца. Трудно ему. Видно, что дни пошли в тягость.
Вспомнился последний бой. От удовольствия запылали уши. Накосили тогда иноверцев! Такая война по мне. Умереть — так со славой. Скорей бы уже что–то изменилось в этом однообразном сиденье в горах.
Притопнул одной ногой, другой. Щёлкнул каблуками. Вскинул руку в приветствии, отдавая честь.
— Ах, как хорош! — разулыбался старый слуга, оживая. — Орёл и сокол. Возмужал! Маменька то, как рада будет.