Николай Зайцев – Золото Плевны (страница 9)

— Да ладно тебе! — смутился я.

— Истину говорю: орел, да и только! Женить осталось. Уж очень мне хочется на свадьбе вашей попировать.

А, я, на миг представил себя. С лёгкостью, взлетаю, по ступенькам дворянского собрания. В белой папахе, с белым Георгиевским крестом. Звеня серебреными шпорами, двумя пальцами, придерживая турецкую шашку. Небрежно сбрасываю лакею папаху. Через весь зал, прямой как струна иду к маменьке. Целую ей руку. Опускаюсь на колено, чтоб она могла поцеловать меня в лоб и кожей ощущаю взгляды полсотни женских глаз.

Эх, где эти очи, где кринолины* всех цветов. Живым бы выбраться. Тут или от скуки или от пули умрешь. Или от разговоров о еде, верного вестового Прохора.

Первый Сочельник вне дома. Волна лёгкой радости, мгновенно улетучилась, оставляя прежнею печаль, скуку и тоску по дому. Хоть бы на миг оказаться в мирной жизни. Почему раньше не ценил?

Ветер сегодня дул сухой. Осевший снег, покрылся ледяной коркой. Острые льдинки мгновенно сгрызли парадность сапог. Когда подошёл к палатке подполковника Жигальцова, блеск остался только на голенищах. Холод пробрал до костей. Озяб, так, что горло свело. Пальцы не чувствовали легких перчаток.

— Доложи, братец, поручик Суздалев. — Хрипло обратился к пронырливому вестовому. Тот с готовностью закивал в ответ: сейчас, в лучшем виде, непременно. Но его опередили.

Из палатки донеслось сухо, как выстрел:

— Заходите поручик. Ждём-с.

Не понравился мне тон, каким это было произнесено. И эта «с» и «ждём–ссс». Что за разбор предстоит? Поди узнали про веревки. Так вроде все вернули. Ничего не потеряли. Не долго думая вошел во внутрь, вестовой учтиво придержал полог, и сразу захлопнул.

Кроме Жигальцова, в палатке дымил своей неизменной трубкой с длинным тонким чубуком, атаман донской полусотни подъесаул Никифоров. Оба явно не в духе, чем–то озабочены. Глядели на меня строго.

— Вчера через позиции неприятеля к нашим постам, вышел турецкий подросток. Через толмачей — переводчиков, уверяя, что имеет личное устное послание, добился аудиенции с господином генерал–майором. Командующий узнал, что пленённый вами баши, должен ещё и выкуп пластунам. Подумать только! Вы, что там удумали, действуя за спиной? Завтра долг вернут! Генерал пришел в такую ярость, что даже хотел отозвать представление на Георгиевский крест и золотое оружие для вас, но баши, как там его, не выговоришь, уверил, что вы касательства к этому не имели, и наоборот вели себя прекрасно, ничем не запятнав офицерской чести. Кстати, почему подробно не доложили о сеем приключении?

— Помилуйте Михаил Юрьевич, после нашего возвращения, все были так озабочены приготовлением блюд из конины, что меня никто не вызывал с докладом, а в последующем, разговоры о рейде, можно было принять за пустое бахвальство.

— Конина, теперь бараны. Вы понимаете, господин поручик, что скажет Государь император, если узнает, что русская армия торгуется с неприятелем о выкупе невоенного чиновника?

— Я, думаю, что Государь император, не порадуется, когда узнает, что Русский корпус передох от голода в чужих горах. Пластуны мне не подчиняются. Приказывать им я не могу, а препятствовать в той обстановке и не мог, да и не хотел.

— Я, тоже, — подъесаул встал во весь рост, оглаживая, иссини чёрную бороду.

Жигальцов резко повернулся к нему, походный стул под ним скрипул.

— Потрудитесь объясниться, что значит: «Я тоже».

— Не могу приказывать пластунам. Они в некотором роде волонтёры. Прибились к нам под Плевной. Из Сербии возвращались. Денежного содержания от казны не получают. Казачки мои, решили скинуться из своего денежного содержания, чтоб у них не меньше нашего выходило. А что провианта касаемо, если б не пластуны, так уже казачьих лошадей ели, опять же с баранами до весны легко продержимся и боевой сноровки не растеряем.

— Однако ж, господа, честь русского офицера… А, впрочем… Завтра, к восточному склону, прошу, — он показал на карте, — через турецкие позиции прогонят отару баранов, принять его должны пластуны, но вы господа, обеспечьте беспрепятственное прохождение в наше расположение. Вы, господин подъесаул, как казачий атаман, ну а вы, Иван Матвеевич, с самого начала сидения, вляпались а странную связь с этими пластунами — вам и расхлёбывать. Однако, русских офицеров, турки видеть не должны. Это приказ. Не забываем про честь, господа. А вы, Иван Матвеевич думайте ещё и о будущей карьере: с Георгием всегда приходит новое представление в чине — не стоит забывать правила — ваша дальнейшая судьба зависит от мелочей. Всё, господа, более не задерживаю.

— Прошу ко мне, — степенно пригласил казак, когда вышли на бодрящий ветерок. — Второго дня пластуны в рейд ходили. Болгарской брынзы принесли и горилки местной. Ракии. Дрянь, конечно, но крепка. Или может шампанского, как привыкли? В офицерской палатке видел не початый ящик.

— То на победу, — сказал я. — Берегут строжайше.

— Тогда ракии, но дрянь редкостная, предупредить должен вас, поручик. Не побрезгуете?

— Нет. Пил уже, да халвой закусывал. Привыкнуть просто нужно. Пластуны у Вас?

— Рядом бивак разбили. Видел их бурки.

Атаманская палатка удивила теплотой и уютом. На стенах шкуры, под ногами войлок. Печка обложена камнем. Сделано все добротно. Такую печку, один раз прогреть, потом только поддерживай. Снаружи палатка обложена снежными кирпичами.

Выпили пахучей водки, закусили водянистым козьим сыром. Лучше, чем с халвой. Я запомнил.

— Не в одном походе я участвовал, но такого Сочельника, как здесь не припомню, да и поста такого тоже. Если с баранами не выйдет, начнём лошадей казачьих резать. Для станичников это хуже смерти. С ужасом, жду, что тут произойдёт, когда будет решаться очерёдность забоя лошадей. Пока обозных резали, ещё так — сяк кривились в лицах служивые, а строевых… Выть начнут, да безобразить. Большинство своих лошадок ещё жеребятами помнят.

— Не следует печалиться о том, что ещё не случилось. Как завтра действовать собираешься, господин атаман? — Не по нраву мне были разговоры о кухне и пищи — других тем что ли нет?

— Склон этот восточный, удобен для турок. Вход широкий, выше переходит в теснину. С двух сторон узкие кручи. Обороняться там удобно. Есть места, больше двух баранов не прогонишь. Я пошлю пяток своих станичников на кручи, но казаки в долинах — орлы. А вот к горам и пешим стычкам, не привыкшие. Утром, скрыто, своих выставлю ниже привычной линии саженей на сто.

— Это за верхним сужением? — догадался я.

— Выше, гораздо выше. Вам придётся, поручик, спуститься вместе с пластунами до конца ущелья. Принять выкуп и вести отару в лагерь.

— Вроде, просто всё.

— Война. На ней просто не бывает. Даже с баранами. Эта канитель на целый день растянется, а предугадать заранее всё не сможем. Почему они этот склон выбрали, никак в толк не возьму. И так карту смотрел, и так вертел. Не вижу ответа. Может чтоб мы помучались.

— Возможно потому, что здесь резервисты стоят. Низам такой выкуп через свои позиции, просто не пропустит. Хоть сам султан прикажет.

— Может и так. Еще по одной?

— Давайте, господин подъесаул и пойду я. Тут подмигивали мне у одного костерка, пока к вам шли. Увидели.

Казак завертел сокрушенно головой.

— Увидели! Чем же ты так по нраву пришелся пластунам, поручик? Люди они своеобразные, к себе чужих не подпускают, офицеров не жалуют и не признают. Закрытые сильно. Держатся особняком. Вроде для всех стараются, а к себе никого не подпускают. А тут ты, поручик, раз и задружился с пластунами. В чем секрет?

— Да особо я и не старался нравиться. Судьба свела. Общаемся по людски, вот и доверие есть.

— Тогда, давай за доверие и за удачу. На коня и иди с Богом.

* кринолин — жёсткая структура, предназначенная для придания юбке требуемой формы

4.1

На том и разошлись. На свежем воздухе защекотало нос. Казаки готовили на кострах. Что только? Живот свело судорогой. Словно и не ел брынзы. Замер. Приглядываясь. Прислушиваясь. Нет, не показалось. Поют люди. Возле одного из костров казаков больше. Лежат и сидят на бурках. Один, привстал, мешает в котле, разливает половником в протянутые миски. Другие подпевают не дурному тенору. Песня незнакомая. Красивая. Тихо потрескивали сучья. Искры летят к низким облакам. Красно–оранжевое пламя лижет темный котел, вырываясь языками иногда в синь неба.

— Ты не лякайся*, что нуженьки босые, змокнут в холодну росу. Я ж тебэ, сердонько, аж до хатыноньки, сам на руках виднесу.

Один из сидящих увидел замершую фигуру. Поднял руку, привлекая внимание. Коротко махнул, приглашая. Пошёл, боясь потревожить красоту момента. Чем ближе, тем явственнее различил Грицько. Он не опускал руку, пока не удостоверился, что я иду в нужном направлении. Потом подвинулся, давая место, сунул в одну руку ложку деревянную, в другую тарелку с очень жидкой мамалыгой, — кукурузной кашей. Коротко кивнул, чтоб ел. Сам сдвинул папаху на глаза, замер камнем. Сидели так долго. Слушали нескончаемое пение. Седой казак играл на какой–то бандуре, Сашко Гулый тоненько выводил на самодельной дудочке. Потом Николай подсел.

— Завтра к восточному склону прогуляемся, — сказал я пластуну.

— Слышал уже. Знаю всё. Остался бы ты, ваше бродь, с подъесаулом. Зачем тебе к баранам лезть. Не графское это дело. Зачем вам лишние хлопоты и заботы? Ну, а вдруг пружок какой?