Николай Зайцев – Золото Арктики (страница 40)

– Это что за диковина такая? – удивился молчавший до сих пор Суздалев. – Из сказки неужто кладбище такое?!

– Да нет, мил человек, вполне себе правда. Сопки на окраине деревни нашей видели?

– Ну, – кивнул Билый.

– Ветра порой здесь до такой силы бывают, что верхний слой почвы сносит, обнажая пески. Вот там и есть кочующее кладбище. Хороним своих мертвецов, по традиции православной, в аккурат за деревней, недалеко от церквы. А ветра наши северные чудят, дуя с силой неудержимой, до песков почву снося. Пески эти перемещаются, потому что половину года ветер дует с материка в сторону моря, а полгода – в противоположном направлении. Из-за этого пески перемещаются, роняя кресты, обнажая гробы и человеческие кости.

– Жуть какая, – произнес Суздалев, поежившись.

– Не удивительно, что и нечисть у вас здесь свободу чувствует, – добавил Микола. – Особенно русалки.

– Нет, брат, – возразил Федор. – Рядом с кладбищем роща священная находится. Она и защищает покойных от нечисти.

– Если не ошибаюсь, то роща эта еще из времен седых начало свое ведет, – со знанием дела сказал Билый.

– Верно зришь, – улыбнулся староста. – Именно так. До сих пор бережно храним эту рощу. Это место силы, глубоко чтимая святыня наша. Земля там с особой энергетикой. Чужим туда вход воспрещен, дабы не осквернили. Осквернение подобно смерти. Предки наши издревле примечали, что в роще этой какой-то особенный покой для души. Деревья и кустарники, цветы и даже трава растут буйно и отличаются большей красотой, чем в других местах. В священной роще всегда полно живности: птицы да зверя разного. Ежели чадунюшка, скажем, хворает или покоя не знает, матери их в рощу носят. И дети на глазах преображаются. Еще во времена дохристианские люди в рощу ходили и просили силы небесные помочь в том или ином деле.

– Язычество какое-то, – еле заметно фыркнул Суздалев.

– Да нет, Иван, – возразил староста. – В роще не дозволялось, под страхом наказания, служить какие-то ни было обряды и тем более приносить что-либо в жертву. Роща считалась и до сих пор считается местом исключительной чистоты, где нет места плохим человеческим эмоциям и, уж конечно, убийствам.

– Интересно. Чем-то схоже с тем, как наши предки во времена тенгрианства к небесам взывали, – серьезно заметил Билый. – У пращуров казаков тоже места священные были, в которые разрешалось лишь тем заходить, кто мог с небесами говорить.

– Их рощи сей под страхом смерти ничего выносить нельзя, – добавил Федор. – Благодаря тому, что и деревья в роще рубить запрещено, стоят там вековые дерева, свидетели жизни не одного поколения наших предков.

– Спаси Христос, Федор, за интересный разговор, – поблагодарил Микола. – Не хочется уходить, но долг зовет. Нам бы еще собак купить и кое-что из снаряжения.

– Долг – это хорошо, – отозвался староста. – Долг – что крест, несем его с честью и уронить нельзя.

– Красиво сказал, – цокнув языком, произнес казак.

– А все необходимое приобрести помогу, – заверил Федор. – У нас, почитай, каждый день рынок организован. Да и с недавних пор к нам люд норманский торговать заезжает. Аккурат собак привозит да упряжь к ним. Они на собаках, что мы на конях. Им привычно, нам в диковину. Но по зиме в самый раз на санях с собаками. Легче коней, в снег не проваливаются, а шесть собак тянут приличный груз. Моржа утянут.

– Вот нам как раз необходимы такие помощники, – глаза казака блеснули.

– Сделаем. Отборных собак выберем.

– Бежит кто-то, – безучастно произнес Суздалев. Он давно потерял интерес к разговору. Если бы о женщинах, тогда с удовольствием. Есть что рассказать! А так… Пустое все. Встав со скамьи, Иван подошел к окну. Оперев руки на узкий подоконник, он так же, без особого интереса, смотрел на улицу.

– Что? – переспросил Федор.

– Если не ошибаюсь, сын ваш бежит.

– А ну-ка, – Федор в два шага оказался у окна. – И впрямь, Михайло! Похоже, случилось что.

Федор отпрянул от окна и направился к входной двери. Гулкий звук тяжелых шагов раздавался на крыльце.

– Беда, батя! – не переводя дух, выпалил Михайло, сняв меховую шапку и перекрестившись на образа.

Микола взглянул на этого крепко сложенного, высокого представителя своего народа. Он был одет как и все без исключения поморы. Одежда поморов должна была быть теплой и не продуваться суровыми северными ветрами. Одежду поморы шили из пушнины и использовали шерсть домашнего скота. На ногах у Михайло были надеты своеобразные мягкие сапоги с высокими голенищами, изготовленные из кожи. Билый подумал, что схожи с ичигами, только меховые. Из-под савика, мехового кафтана, виднелась длиннополая малица. «Что-то похожее на наш бешмет», – заметил про себя Микола.

– Беда пришла, – повторил Михайло.

– Ну! – сухо сказал Федор. – Не томи!

– Одного из ваших, – Михайло обратился к Билому. – Случайно пришибли.

– Насмерть? – спросил Федор.

– Кого? – почти в голос со старостой задал вопрос Микола.

Михайло посмотрел на отца, молча кивнул и, посмотрев на казака, ответил:

– Поляка какого-то. Вроде как в лавку пришел, буянить начал. Ну а наши всерьез не приняли, все в шутку обратить пытались. Знают же, чего с пьяного-то взять?! Лях не унимается. Полез на Пахома. Тот его и пальцем не тронул, лишь повернулся, чтобы сказать, мол, отвяжись, иди проспись.

Михайло сделал паузу.

– Мати, воды дайте.

Прасковья набрала в деревянную кружку кваса, протянула сыну. Тот большими глотками выпил содержимое.

– Спаси Господи, мати.

– Во славу Божию, сынок!

– Дальше что было? – нетерпеливо спросил Федор.

– Я и говорю, – продолжил Михайло. – Пахом развернулся, ты же знаешь, какой он силой обладает, случайно толкнул ляха, тот и отлетел в сторону, как тот щеня. В углу колода стоит, на которой лавочник мясо рубит, так вот поляк этот в аккурат головой в угол колоды влетел.

– Сам видел? – спросил Микола. В глазах у него загорелись огоньки. Суздалев взглянул на друга. Он прекрасно знал этот блеск в глазах пластуна, Миколы Билого. Очень хорошо знал. Именно такой взгляд был у казака всегда, когда дело касалось боевых вылазок в стан врага. Что-то животное, хищническое было во взгляде односума.

– Нет. Сам я в тот момент сети чинил, – произнес Михайло. – Дом мой недалече от лавки той стоит. Услыхал шум, крик. Пошел, а там такое.

– Идти надо, – сказал Билый, словно приказ отдал, и, обращаясь к сыну старосты, произнес: – Дорогу показывай.

Наскоро накинув верхнюю одежду, Билый, староста и Суздалев в сопровождении Михайло быстрым шагом отправились к деревенской лавке.

Глава 20

В голове пластуна зрел план.

Как и с кого спросить за случившееся, ведь это, как ни крути, убийство? А еще важнее, чтобы все обошлось без ненужного накала обстановки. Нужно постараться более дипломатично обойти все острые углы. Билый был глубоко погружен в свои мысли и не замечал ни деревенских домов, ни людей, с интересом наблюдавших за этой четверкой, быстрым шагом передвигающейся к деревенской лавке.

Для жизни на суровом Севере поморы строили даже не дома, а целые комплексы, которые объединяли под одной крышей дом и хозяйственные постройки. Дома в деревне были построены по одному типу – двухъярусный дом-двор: изба на высокой подклети и двухэтажный двор, в котором ворота и ввоз соединены одной крышей. Подклеть фактически была первым этажом. В высокой подклети устраивали амбар, или зимнюю избу, или хлев для скота, в низкой делали погреб. Почти все поморы были зажиточными и грамотными. Они много работали на себя, занимались и промыслами, и строительством, а некоторые пробовали заниматься сельским хозяйством, поэтому в каждой усадьбе было много хозяйственных построек. Дворы были большими, на них размещались: поветь с сеновалом, помещения для скота, помещения для строительства мореходных судов, помещения для сушки сетей, огород, погреба, амбары для хранения зерна. За пределами усадьбы строили только баню – обычно на берегу водоема, – мельницы, различные коптильни и салотопни и промысловые склады на сваях. Треугольный фронтон дома накрывался двускатной крышей с большими свесами. Дом объединялся с хозяйственными постройками крытыми переходами (в них тоже делали кладовые) и лестницами, весь этот комплекс накрывался или удлиненным скатом крыши дома, или для хозпостроек делали отдельную односкатную крышу. Все хозяйственные постройки возводили так же прочно и на века, как дом. Обычно они тоже были двухэтажными и пристраивались к дому. Самой важной из хозяйственных построек была поветь (второй этаж хозяйственной части комплекса). Там устраивали сеновал и хранили весь инвентарь, необходимый в промысловом и крестьянском труде. Отдельно в повети выстраивалась кладовая, в которой хранили разные предметы из домашнего обихода.

У деревенской лавки уже собрался народ. Всех присутствующих интересовало то, что произошло. Каждый старался узнать у другого более подробную информацию.

Боцман с несколькими матросами тоже был здесь. Двое из них стояли на страже, не впуская в лавку любопытствующих.

– Пустите меня! Я приказываю! – кричал в истерике поручик Огинский. Судя по размытой интонации в голосе и легкому покачиванию на ногах, поручик был слегка подшофе. Накануне их разместили вдвоем с Заславским у одинокой старушки. И вместо отдыха оба поляка, продолжая начавшуюся еще в первый день экспедиции традицию, беспробудно пили, прихватив с собой с корабля вино. И, как водится, перебравшего лишнего Заславского потянуло на подвиги.