Николай Зайцев – Золото Арктики (страница 41)

– Пропустите, – кричал, пошатываясь, Огинский.

Но матросы, храня холодное терпение, лишь посматривали с высоты своего богатырского роста на щуплую фигуру поляка.

– Господин поручик, – не выдержал боцман, – возьмите себя в руки. К тому же я не уверен, что вы в состоянии ясно оценить ситуацию.

– Что?! – срывающимся голосом завопил Огинский. – Кто не в состоянии?! Как вы смеете говорить со мной в таком тоне?! Я герой…

Огинский не договорил, какой именно он герой, окрик Билого слегка охладил его пыл.

– Послушайте, герой! Вам же ясно сказали взять себя в руки! Не позорьте честь офицера!

– Ааа… Это вы! – Огинский посмотрел затуманенным взглядом на казака. – Один из баловней судьбы! Тот, которому всегда улыбается удача! Золотой человечек… Смотрите, как бы фортуна не отвернулась от вас! Не по ветру ссыте. Не чуете, за кем правда!

Поручик сплюнул себе под ноги, и вязкая слюна, слетев с губы, приземлилась на меховой сапог. Толпа зевак наблюдала за этим действом не без интереса.

Билый до хруста стиснул зубы, желваки на скулах заходили, в глазах забегали огоньки ярости. Он готов был растерзать дерзкого поляка, но сдержался. Не при людях. Лишь слегка наклонился к поручику и негромко, но довольно внушительно сказал:

– Угомонись, лях. Иначе я сам тебя успокою.

Для верности Микола с силой сжал своей крепкой рукой тонкую руку Огинского, так что костяшки пальцев поляка хрустнули. Он попытался высвободить руку, но все было тщетно. Казак крепко держал кисть поручика. Видимо, это подействовало, так как Огинский, постояв еще с минуту у лавки, удалился, костеря себе под нос ненавистного им казака, деревню поморов и Российскую империю в целом.

Спровадив поляка, Билый быстрым взглядом окинул прилегающую к лавке территорию и подошел к боцману:

– Пахом внутри?

– Да где ж ему быть-то! – ответил недовольно боцман. – И его благородие, – боцман на секунду замолчал, – точнее, тело его, и хозяин лавки – все там. Сдается мне, что поморы это специально устроили. Как можно невзначай человека насмерть зашибить?

– Ну-ну, – постарался остудить пыл моряка Билый. – Вам ли не знать, господин боцман, что смерть может нежданно-негаданно прийти и забрать с собой. Я очень надеюсь, что это не проделки нечистой силы.

– Но это уже вторая смерть за такое короткое время, – сокрушенно заметил боцман, качая седой головой. – Может, проклял кто? Молебен бы заказать.

– Можно и заказать, – задумчиво сказал казак. – Я войду внутрь, посмотрю, что к чему. Вы же присмотрите за порядком. Мало ли что.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие, – бойко ответил боцман.

Микола подошел к стоящим у входа в лавку Федору и его сыну. Суздалев намеренно держал от них дистанцию, показывая всем видом, что убийство, тем более неумышленное, какого-то поляка недостойно внимания его особы.

– Что думаешь, казак? – спросил староста. – Как ситуацию будем спасать?

– Как? Ты же сам знаешь, Федор, – ответил Микола. – С помощью Божией. Уж Он не оставит без ответа.

– Это ясно как день, – согласился Федор. – Но для нас это все настолько неприятная ситуация, что боюсь, как бы народ недовольства к вам не выказал. А там уже, не дай Бог, до бунта не далеко.

– Брось, Федор, какой бунт?! – Микола сделал отмашку рукой. – На Пахоме вашем вряд ли вина лежит. Поручика этого, зашибленного, знаю. С дружками своими, как мы только в море вышли, так чудить начали, гульбища устраивать. Вот и догулялся.

– Видишь, – заметил староста. – Ты тоже в невиновности нашего не уверен, раз «вряд ли» говоришь.

– Ты меня, друже, на слове не лови, – серьезно заметил казак. – Разберемся. Нам сейчас всем нужно спокойствие сохранять. Поляки хоть умом не блещут, да и в военном деле они так себе, но гонору хоть отбавляй. Здесь или дипломатия нужна, или же наотмашь, как шашкой.

Староста с сыном удивленно посмотрели на Билого, мол, как это наотмашь. Микола не ответил, лишь снова махнул рукой, будто врага шашкой располосовал:

– Как-то так.

Староста покачал головой. Михайло же, будучи человеком, силой не обиженным, все же слегка напрягся и подался назад. В глазах у казака блеснуло что-то звериное, нечеловеческое. Подобно тому, как волк смотрит. Михайло вспомнил невольно, как с товарищами на волка ходил. Сколько любви к воле было в глазах у животины и как он дорого продал свою жизнь, ранив двух охотников, прежде того как принял смерть от ножа Михайлы. Вот и в этом казаке – сыне предгорной Кубани в это момент чувствовалось то, что было в волке.

– Ты со мной? – спросил Билый стоящего в стороне с делано скучающим видом Суздалева.

– Да что я там не видел?! – отмахнулся Иван. – Мертвяк и есть мертвяк. Нам бы не задерживаться, а дальше отправляться. На корабле ждут. Время, Николай Иванович!

– Подождут, – сухо отозвался Микола. – Успеется.

В нем снова проснулся звериный инстинкт. Кровь забурлила в жилах. Как хищник чувствует добычу, так и он, потомок черноморских казаков, пластун, будто испил густой, обжигающей смеси из чаши азарта.

– Так не пойдешь? – снова переспросил Билый, замедляясь.

Суздалев молча мотнул головой.

– Как знаешь, – безразлично заметил казак и, слегка отодвинув одного из стоящих на посту матросов, уверенно толкнул дверь в лавку. Федор прошел следом. Сын же его остался снаружи, чтобы выполнить указание отца.

– Присмотри за тем, чтобы люди не шибко-то горланили.

Но на удивление, несмотря на сложившуюся ситуацию, по большей степени спровоцированную чужаками, население поморской деревни, те, кто собрался на территории у торговой лавки, старались сохранять спокойствие. Все были уверены в невиновности Пахома, косвенно виня в случившемся погибшего поляка и остальных гостей деревни.

– Сколь лет жили-поживали в мире и ладу. Горя не знали. А тут нагрянуло лихо, не разгребешь теперь. Занесла гостей столичных нелегкая.

Но все это было сказано без злости и ненависти. Вера глубокая, крепкая все же помогала справиться с эмоциями. Михайло видел это, понимал все и поэтому не мешал соплеменникам судачить. Главное, чтобы искра ненависти не вспыхнула. Суздалев, проводив взглядом Миколу, вошедшего в торговую лавку, достал папиросу, привычно стукнул о палец, чиркнул спичкой, затянулся, слегка запрокинув голову выпустил ароматный дым турецкого табака, подошел к лежащему на земле сухому стволу дерева, несколько раз, без всякого смысла, толкнул его ногой, сел, изредка пуская кольца дыма. Задумался. Обо всем понемногу. О жизни и смерти, вере, дружбе, о семье. Мысли обо всем об этом, как палитра красок, складывались в одну четкую, ясную картину ближайшего будущего. Что-то изнутри, там, где находится сердце, – несущее жизнь всем органам тела, подсказывало ему – графу Суздалеву, любимцу столичных женщин, баловню судьбы и, несмотря ни на что, бравому офицеру, даже не подсказывало, а кричало: «Остановись! Жизнь коротка! Не трать ее впустую!» Суздалев глубоко затянулся, поперхнулся и зашелся в неистовом кашле.

– Дядя, тебе плохо?

Маленькая рука мягко коснулась его головы. Суздалев открыл мокрые от кашля глаза. Перед ним стояла девчушка лет семи, одетая, как, впрочем, и все ее соплеменники, в савик и малицу, на ножках мягкие меховые сапожки, голову покрывал теплый пуховый платок. Небесной сини глаза серьезно, с искренней заботой глядели на него. От этого взгляда стало так тепло на душе, что захотелось обнять весь мир и вернуться вновь в детство. Без забот и тревоги. Где нет зла, куда не заглядывает костлявая смерть.

– Все хорошо, милая девочка. – Суздалев протянул руку к девчушке, чтобы погладить ее в ответ. Та убрала смущенно голову и, развернувшись, быстро отбежала к стоящей недалеко матери. Суздалев улыбнулся. Впервые за последнее время по-детски искренне. «Какая красавица!» – подумал про себя, глядя на мать девочки. Поймал себя на мысли, что впервые залюбовался женской красотой без вожделения. Поморка слегка улыбнулась в ответ, прижимая к себе девчушку. Иван, положив правую руку на сердце, слегка склонил голову, выражая благодарность за заботу. Девчушка смутилась вновь и, отвернувшись, крепко прижалась к матери.

– Ваше право, жалуйтесь, – донеслось до слуха графа. Он посмотрел в сторону, откуда доносился голос. Боцман направлялся к торговой лавке, возле него вьюном крутился поручик Огинский, говоря невнятно и размахивая руками. Прислушался. – Кто-нибудь, сопроводите поручика. Пусть его благородие отдохнет!

Один из матросов, стоящих на посту у входа в торговую лавку, подошел к Огинскому и, указывая рукой, громким басом произнес:

– Прошу, ваше благородие.

Видимо, голос матроса прозвучал довольно убедительно для протрезвевшего поручика. Тот не стал сопротивляться и, ведомый матросом, убрался восвояси.

Боцман вошел в торговую лавку, широко раскрыв дверь. Билый сидел на корточках возле бездыханного тела Заславского. Староста негромко говорил с Пахомом. Владелец лавки раскладывал по полкам рыболовные снасти, лишь краем уха прислушиваясь к тому, что происходило в помещении. Боцман молча посмотрел на казака. Тот в ответ покачал головой:

– Все сходится. Именно так и случилось, как рассказывал сын старосты. – Микола посмотрел на Федора, тот кивнул головой, подтверждая сказанное. – Положение, в котором находится тело, указывает на это. К тому же поручик не отличался крепостью тела. Батогом перешибить можно было. С Пахомом я тоже переговорил, и владелец лавки подтверждает, что Заславский, войдя внутрь, был в весьма подпитом состоянии. По причине затуманенного спиртным сознания или ввиду природной глупости надумал наш поручик приобрести в сей лавке пару бутылок спирта. Но не предполагал, что в деревне поморов, среди которых вера не пустое слово с рождения, этот жидкий пищевой продукт не найти, по крайней мере в торговой лавке. Не получив желаемое Заславский вместе с Огинским, да-да, именно вдвоем они зашли в лавку, так вот, не получив того, что хотели, оба поляка, это у них в традиции, решили показать свое достоинство в происхождении. Что также можно списать на недостаток умственных способностей, так как, учитывая природные условия проживания, любой помор, находящийся в возрасте отрока, может дать несколько очков вперед щуплым и неказистым польским офицерам.