Николай Зайцев – Золото Арктики (страница 42)

Боцман внимательно слушал речь Билого, не перебивая. Но мозг точил червячок – как он будет держать ответ перед капитаном судна за все случившееся, ведь ему было поручено возглавить группу, отправившуюся в деревню, чтобы пополнить некоторые запасы продовольствия и воды.

– Так вот, – продолжил Микола. – Судя по рассказам очевидцев… – Билый посмотрел в сторону Пахома, – Заславского задело то, что Пахом, услышав его пьяное бахвальство, засмеялся. Поручик подошел к Пахому, стоящему у прилавка спиной, попытался его толкнуть, но ввиду нестойкости на ногах, толчок получился слабенький. Пахом же, с его могучей комплекцией, хотел лишь замять начинающуюся ссору. Повернулся к поручику лицом, освобождая руку, в которую тот вцепился. Не устояв на ногах, Заславский покачнулся и по инерции отлетел в сторону, ударившись виском о деревянную колоду. Этого хватило, чтобы поручик более не смог подняться. Височная кость некрепкая. Отмучился лях.

– Он-то отмучился, – повысив голос, сказал боцман. – А спрос ведь с меня будет. И в первую очередь перед капитаном судна ответ держать. Что ему скажу?!

– Не волнуйтесь раньше времени, боцман, – спокойным тоном произнес Билый. – Бог не выдаст, свинья не съест. Здесь и придумывать ничего не нужно. Вы не можете отвечать за пьяного офицера, к тому же не контролирующего себя. Война план покажет. Вернемся на судно, посмотрим. В любом случае замолвлю за вас слово.

Боцман пожал плечами, мол, хорошо, если так. Микола поднялся, посмотрел по сторонам. В одном из углов лежал брезентовый мешок. Билый поднял его и накрыл мертвого Заславского. Мешок оказался достаточным по размеру, чтобы закрыть все тело. Федор с Пахомом молча наблюдали за действиями казака.

– Федор, – обратился Микола к старосте. – Сам понимаешь, что нет смысла тащить это бездыханное тело с собой на корабль. Можно его похоронить здесь, у вас?

– Ну, отчего ж нельзя-то?! – сказал староста. В голосе проскакивали металлические нотки. – Из праха вышел, в прах и обратился. Вот только знать надобно, какой веры был сей человек.

– Какая разница, какой веры! – встрял в диалог боцман. Мысли о том, что капитан судна, как его непосредственный начальник, спросит с него, что называется, по полной, не давали ему покоя, внося в эмоциональное состояние долю нервозности.

– Э, не скажи, мил человек, – тут же ответил староста. – Господь, как любящий Отец наш небесный, место в раю всем приготовил. Но не все туда попадут. Лишь тот, кто веру истинную, православную исповедует, тот по ступенькам лествицы Иоанна Листвичника со скрижалями духовными к воротам Царства Небесного подойти сможет. У нас в деревне я за каждого с уверенностью сказать могу, что в вере православной рождаются и с ней в мир вечный уходят.

– И что? – нетерпеливо спросил боцман.

– То, что поручик ваш вполне мог веры латинянской, еретической держаться. Как его на православном кладбище хоронить?!

– А католики что? Не люди?

– Да я разве сказал о том?! – ответил староста. – Все люди. Всех по образу и подобию Своему Господь создал. Но хоронить католика среди православных могил мы не станем. И так народ неспокоен. Пока ваши, – староста показал рукой на накрытое тело поручика Заславского, – не появились, тихо-спокойно было в деревне.

– Значит, это мы виноваты в смерти поручика Заславского! – повышая голос, начинал заводиться боцман.

– А вы в этом сомневаетесь? – вполне спокойно парировал Федор.

– Если бы не ваш, – боцман мельком глянул на Пахома, – бугай, то Заславский был бы жив. Да, выпил, вел себя, возможно, неподобающе, но не погиб бы!

Староста, несмотря на достойное самообладание и отсутствие излишних эмоций, все же начинал терять терпение.

– Мы вас приняли как посланников Божиих! Как близких и родных людей! А это, – Федор вновь простер руку в угол, где лежало тело, – …это на вашей совести! Наши руки чисты!

– Достаточно! – Билый внезапно прервал начинавшуюся ссору, которая неизвестно к чему могла привести. – Хватит обвинять того, кто невиновен! Боцман, я вам уже сказал, что смерть поручика – нелепая случайность, в которой вся вина полностью ложится на него самого! На Пахоме вины нет.

Все посмотрели на этого огромного, крепко сложенного помора. В нем роста было не меньше трех аршин. На лице отразился легкий испуг. В простодушном взгляде читалось негодование: «Виновен, судите!» Он был похож на большого ребенка. В деревне шла о нем слава как о добродушном, всегда готовом помочь человеке, который и мухи не обидит. Обидел. И не муху.

– Слышал? – Билый громко обратился к Пахому.

– Чего? – невнятно ответил тот, оторванный от своих нерадостных мыслей.

– Вины на тебе нет! Не ви-но-вен! – Микола медленно произнес эту фразу, делая усиление голоса на каждый слог.

У Пахома задергались уголки губ:

– А как же…

Он не договорил, указывая на место, где стояла колода.

– Забудь! – поддержал казака староста. – Как страшный сон забудь! Сходишь в церковь, исповедуешься. Господь примет твое покаяние. Ведь Он дает нам испытания по силам. А дух твой, как и тело, крепок. Я знаю, о чем говорю.

– Спаси Господи, Федор! И тебе, Микола, спаси Господи! За слова твои, за помощь.

– Все, – заключил староста. – Давайте расходиться. А то народ волноваться начнет. А это нехорошо.

– Так что, все спишем на случайность?! – неуверенно спросил боцман.

– А что вы хотели? – строго спросил Билый. – Или вы сомневаетесь в правдивости слов свидетелей происшествия?

Боцман захлопал глазами. Все, кто был в лавке, посмотрели на него. Тот замялся:

– Хорошо. По прибытии на корабль я так и доложу капитану.

– Пахом, – распорядился Федор. – Возьми Михайло и отвезите тело в ледник. На третий день, как водится, похороним.

– Хорошо, Федор, – отозвался Пахом. С души у него как камень тяжелый упал. Стало легче. Да и перед Господом на исповеди стоять будет не так страшно. Ощущение вины за случившееся стало не таким острым и понемногу исчезло.

Подпоручика Заславского, как и сказал староста, похоронили на третий день. Похоронили по православной традиции с отпеванием, но могилу все же определили ему в самом дальнем углу местного погоста. Крест на могилу поставили восьмиконечный, православный.

– Латиняне есть еретики, но человек есть тварь Божия. Пусть покоится на кладбище, но подальше от наших православных могил, – таков был вердикт деревенского священника. Но он сам каждый год, в день гибели Заславского, совершал на его могиле поминовение заблудшей души, служа молебен. Возлюби ближнего своего, как самого себя.

Глава 21

Все четверо, за исключением хозяина торговой лавки, вышли на улицу. Деревенские жители, стоявшие толпой, негромко переговаривались между собой, выдвигая различные версии окончания свалившейся на них, как ком, весьма неприятной ситуации. Боцман молча махнул матросам, те подошли.

– Хватит стоять без дела, – недовольно сказал он. – Не для этого сюда отправлены. Оповестите всех наших, что идем на местный рынок. Нужно пополнить запасы провианта и купить кое-что из теплой одежды. Мне рассказали, где у них здесь рынок. Нужно управиться до пятнадцати тридцати. На корабль необходимо вернуться к семнадцати часам.

Оба матроса козырнули и направились исполнять указание.

– Поручика Огинского не видели? – спросил вслед удаляющимся подчиненным боцман.

– Был здесь недолго, все сокрушался и порывался было в лавку зайти, мол, с виновником смерти его друга разобраться. Мы его, следуя вашему приказу, не впустили. Покрутился он еще, о чем-то говорил на повышенных тонах с одним из деревенских, и опосля его уже не видели. Может, в доме, куда его на постой определили, – ответил старший из матросов.

– Ладно, разберемся, – махнул рукой боцман и отправился к тому дому, где мог находиться поручик.

– Что не весел, добрый молодец? – полушутя-полувсерьез спросил Микола. Свежий воздух защекотал в ноздрях, Билый не удержался и негромко чихнул.

– Здрав будь, – сказал Суздалев.

– Спаси Христос, Ваня, – поблагодарил казак. – Так что в кручину тебя повергло?

– А ты, я вижу, бодр и весел?! – съязвил граф. – Чему радоваться? Карусель какая-то, а не жизнь!

– Не то чтобы весьма, но все же.

– Можно узнать причину?

– Так что узнавать? Тайны нет, – Микола потянулся руками, разминая плечи. – То, что Заславский сам виноват в своей смерти, к бабке не ходи. Исходя из показаний владельца лавки, самого Пахома, да и с учетом гнилого характера погибшего, можно с уверенностью сказать, что помор невиновен.

– Удивляюсь тебе, Николай. Как-то все у тебя по полочкам разложено. Да и не только данный случай в расчет беру.

Билый с удивлением посмотрел на односума.

– Ты чего это, Ваня?

– Семья, сын, веруешь, вон, глубоко. Уважают тебя, за своего считают, где бы мы ни были с тобой. Живешь в ладу со своей судьбой.

– Тю, ваше благородие, не смерть ли этого ляха вас так в тоску ввергла?! Серьезно так к сердцу принял?

– И это тоже. Ты пока там, внутри, был, я здесь задумался о жизни своей. Время неумолимо идет, бежит, а когда конец твой, лишь Он, – граф поднял указательный палец вверх, – знает. А я ведь уже давно не юноша, а ни семьи, ни… Эх!

Суздалев в сердцах бросил очередную недокуренную сигарету на землю и с силой прижал ее пяткой сапога.

– Так, Ваня, хорош хандрить. У нас с тобой задачи поважнее есть.