Николай Задорнов – Владычица морей (страница 40)

При неприязни к напрасным жертвам своего народа и его тяготам Муравьев в то же время оставался военным. Он полагал, что армия нуждается в постоянной практике и солдат должен уметь владеть современным оружием. На плацах и маневрах нельзя научиться храбро сражаться. Для усовершенствования дисциплины и обучения солдат умению владеть современным оружием требуются умелые офицеры, для которых нужен боевой опыт, с тем чтобы они могли подать личный пример храбрости. Каким бы миролюбивым ни было современное большое государство, но волей судеб ему приходится непрерывно вести войну. Войны происходят одна за другой, большие и объявленные — и малые.

Спустя годы Муравьев стал понимать, что благородный идеализм императора Николая не давал покоя его реакционному уму самодержца. При всей холодной справедливости он одержим был потребностью исполнять святое дело освобождения христианских народов, исполняя заветы своих предков. Для этого подавлять Турцию, стремиться к Святым Местам, обретать все больше прав на Ближнем Востоке. Сам он предпочитал армию на парадах больше, чем в войне. В Восточном вопросе он желал Англию сделать своей союзницей. Но для нее не могло быть никаких других союзников, кроме торговли. Они искали не Гроб Господен, а сбыта товаров и безопасных путей в Индию.

…Увлечение французской аристократкой Де Ришемон началось летом в Австрии, оно превратилось в сильное чувство и в связь, охватившую Николая со всей зрелой силой, которой он не давал воли в России ради службы и выработки современных убеждений. Знакомство состоялось раньше, еще в Париже. Молодые люди заметили друг друга. Семья Де Ришемон была известна великой княгине Елене Павловне, урожденной принцессе Вюртембергской.

Николаю всегда казалось, что его убеждения не устоялись. Теперь оказалось, что у него убеждения есть. Он унаследовал их от отца, твердые взгляды на жизнь и на землю, понятия здравой и естественной нравственности. Он увидел свои достоинства глазами француженки и познал свои качества. До сих пор ему казалось, что он из европейских теорий развития общества лишь подбирал что-то для себя подходящее. Кстати, отец его когда-то служил в Сибири и был убежден, что наше будущее там. Как бывает часто, мнение отца переходит против воли к сыну. Как говорят французы: каждое последующее поколение доводит идеи предыдущего до абсурда! Не отсюда ли ненависть Николая Муравьева к завоеваниям и великим битвам, к движению в мир древних народов, где кипит своя своеобразная жизнь и иуда не нам лезть. Не от отца ли желание переменить кровавые покорения на бескровно добываемые трудом плодородные и богатые просторы.

Общество склонно полагать, что для карьеры Сибирь избирают лишь неудачники или по намерению поправить денежные дела, имея в виду взятками. Там есть с кого взять. «Иди! — сказал отец, когда Николай еще много лет назад только заикнулся. — Там наше будущее. Золотое дно! Имей только голову на плечах, и дорога из Иркутска только в канцлеры». Теперь Муравьев после своих увлечений ссыльными, отбывавшими у него сроки, мог бы добавить: «Иди в командующие всеевропейской революционной армией!» Не зря знания языков, полученные в пажеском корпусе, давали ему свободу в Европе, во всех слоях общества, он в любой стране не чувствовал себя иностранцем. Войны и зрелища жестокостей он перенес в свое время и закалился, втайне, как и все, кто видел смерти людей и казни, может быть, гордясь своей стойкостью, которая еще может пригодиться.

Николай не избегал общих понятий и модных знаний. Он был безукоризненно смел в служебных суждениях о развитом государстве, о реформах в армии и о благоустройстве народа. Он оставался таким при продолжавшихся посещениях своей покровительницы Елены Павловны, у которой служил когда-то пажом. Очаровательная, с годами не стареющая, великая княгиня Вюртембергского рода, в котором смешалась кровь многих европейских дворов, она умела выбирать себе любимцев. Муравьев был почтителен, храбр, молод, горяч не по годам развитым, но сдержанным умом, и ему нельзя было отказывать в поддержке. Елена Павловна известна созданием благотворительных учреждений, больниц, госпиталей, учебных заведений. Покойный ныне император, родной брат ее мужа, не противился. Она сама предложила ему назначить тридцатипятилетнего генерала губернатором в Тулу. Муравьев посещал дворец Елены Павловны, но помнил пословицу, что для смышленого слушателя не надо много слов.

Елена Павловна с первого же взгляда, казалось, полюбила Екатерину Де Ришемон. Она сказала, что лучшего брака для Николая Николаевича нельзя желать. Брак с француженкой не будет обременять Колю Муравьева связями с семьей и многочисленным русским обществом, которое еще не установилось как следует, ждет для этого реформ, которые пока не совсем ясны. Напротив, этот брак даст ему высоту развития и независимость. Это будет постоянный канал на Европу, через который бывший ее паж Коля Муравьев, нынче возмужавший и ставший ей своим и родным, будет поддерживать по закону сообщающихся сосудов уровень своих вкусов и познаний. Конечно, наш Коля умеет, трансформируя их, применять к непрерывно меняющимся обстоятельствам нашей империи.

Теперь у Муравьева были убеждения и было дело. Время поисков прошло. Путь найден. Молодость была терпеливой и оказалась к исходу своему незапятнанной. Француженка-жена была его европейским ангелом-хранителем, само существование ее, с ее интересами, не позволяло Николаю опускаться до умственной жизни генерала и губернатора на провинциальной окраине. Блеск Парижа отраженным светом сиял и от сибирского Муравьева, создававшего на Ангаре молодую Европу, смесь Сибири с Америкой.

Но этого нельзя исполнить без поддержки и общения с теми, кто был противником монархии.

Так сухой карьерист, отвергавший в течение всей своей молодости порывы чувства ради хорошей жизни в будущем, лихой военный, мчавшийся с поручениями командующего по горам Балкан и Кавказа, холодный свидетель казней целых аулов, когда одни племена черкесов накидывались и вырезали других «немирных», он сам превращался в убежденного сторонника своих ссыльных друзей, преданного новым идеям, о которых он знал прекрасно и раньше, но действия которых на себе не замечал. Где-то в душе копилось и ожило, когда явилось дело, для созидания которого он готовился всегда.

Много революционного духа придал ему брак с французской аристократкой, хотя семья ее была противником революции и ненавидела Бонапарта. Он избавился от смерти своей души в чиновничьем будущем, он обретал бессмертие и чувствовал себя птицей, орлом, из тех, которых воспевали. У его мысли явился полет, а его хищность превращалась в силу с новым смыслом, а острый глаз, который так ценили в нем командующие на войне, уже искал жертву. И теперь, в подтверждение своих понятий, он еще больше убеждался, что как Балканская, так и Кавказская войны ненавистны ему. Как он сумел тогда быть таким молодо-бессердечным и утаить в себе отвращение. И как все это пригодилось ему теперь. Ему казалось, что лорд Элгин, идущий ему навстречу, должен быть похож в чем-то на него самого. Это будет опасный и достойный противник.

Как и многие, хотя далеко не все, офицеры, участники минувших войн, Николай Николаевич задумывался, неужели наша защита и помощь народам, за которые мы воюем, так нужны им, как генералам чины, а государю слава, а сами мы при этом не нужны ни тем, ни другим. Страна рвалась не туда, куда надо, по-старому пути предрассудков, не за тем, за чем надо, мертвые идеи искусственно и лживо оживлялись, чтобы вызвать войска на самопожертвование. Религия никогда не увлекала Николая. Он, карьерист, был чужд чьей бы то ни было тяжелой руке; религия была лишь помехой, хотя ее обрядность оставалась обязательной.

Россия оглуплена, одурачена своими подвигами на востоке. Чтобы остановить движение к Гробу Господню, нужна перемена политики. Это возможно только при свержении монархии и революции.

Екатерина Николаевна, как однажды пришло Николаю Николаевичу в голову, могла бы сказать: ты — Nicholas, умен и честен от природы, воспитан, чтобы быть чиновным и пробиться в люди, и ты сам не ведал — до нашей встречи, какая честность и самоотверженность таятся в душе твоей. Как ты переменился, когда стало очевидным, что перед тобой осознанный путь. Как охотно ты развил в себе то, чего не могло привить твое воспитание и опыт. Все ложное сползло с тебя как чужая чешуя… Но, как француженка, она никогда ничего подобного не скажет. Да ей и мыслей таких не придет в голову. Это сам ее Никол по губернаторской привычке решать все за других и даже самые прогрессивные идеи вколачивать, думает за нее, за свою милую деликатную жену, которая меняет его характер своей любовью без деклараций и своей естественностью без пропаганды идей и мнений. Она была его атмосфера и как чистый кислород давала ему свежесть дыхания.

— Что в нем хорошего! — замечали в гостиных.

— Рыж, не очень-то хорош.

— Ах нет, он такой шершень!

В Петербурге говорили, что после кончины великого князя Михаила Николаевича стало очевидным, что великая княгиня Елена Павловна, всегда и прежде благоволившая Николаю Муравьеву, и что все это не так просто, — Николай Николаевич уже стал генерал-губернатором. Видимо, их отношения умело скрывались прежде. Милый офицер был благодарным своей покровительнице, входившей в лучшие годы зрелости. Великая княгиня, проведшая юность в Париже, учившаяся там в пансионе, видимо зная, что даже такая прелесть, как Николай, не может стать ее собственностью, передала его в надежные руки молодой парижанки, хотя не все о ней было известно и не все доказано; она охотно ехала в новую страну, искренне полюбив мужа. Ее высочество была тронута счастьем любимца, она теперь и расставалась, и оставалась с Муравьевым, сохраняла его для себя навсегда, окруженного интересами, комфортом и вниманием молодой парижанки. Она могла перепрочувствовать страсть, которая должна владеть Екатериной Де Ришемон. Ничто красивое, умное и закономерное не противоречило Елене Павловне. Хотя иногда бывало больно, когда благодарные молодые прощались. Однажды Елена Павловна, не удержавшись от любопытства, глянула в одно из больших окон своего дворца, как садились в карету молодожены. Она, великая княгиня и самая известная из светских благотворительных дам России, создательница Крестовоздвиженской общины сестер милосердия и многих учебных заведений и госпиталей, подглядывала под штору, как ревнивица, уступающая ради света и государственной деятельности достойной сопернице. «Как перед новою царицей порфироносная вдова».