Николай Задорнов – Владычица морей (страница 39)

У него было две жизни, когда стал взрослым. Военного чиновника — до переезда через границу. И вольного мыслителя, пропитанного самыми современными идеями, — после пересечения границы и за все время жизни в Западной Европе. Пажеский корпус дал ему такое совершенное знание языков, которое необходимо при дворе. Это весьма пригодилось Николаю для заграничных путешествий.

С ранних лет Николай желал сделать карьеру и прославиться. Он еще не знал, в чем и как. Но это должно было быть не простой службой. Такими же были намерения многих других молодых людей.

Вокруг Николая было много великих, знаменитых и знатных людей, и они подавали примеры для подражания. У него еще не было навыка разбираться, но уже в те годы он догадывался, что среди них есть знаменитости по недоразумению, вызывающие в обществе напрасное или неискреннее восхищение.

Страсти, которые Николай познал рано, он умел расчетливо подавлять, со всей энергией молодого карьериста. Его увлечения не становились пороками. Он вырабатывал в себе совершенный тип образованного чиновника, обрекая себя на аскетизм ревностного исполнителя. Сознавая свою нравственную чистоту, он ждал будущего и угадывал в себе стойкость.

Внутренне свободным он становился не только за рубежами отечества — вне цепей карьеры. В России приходилось слышать и думать с самых ранних лет то, о чем обычно не говорили в эту жесткую эпоху. В обществе еще жил испуг после подавления восстания декабристов. Теперь все стали подымать голову. Николай никогда головы не опускал, и ему подымать ее нет надобности. У него была слишком хорошая память, и он никогда не забывал то, что слышал или читал или о чем догадывался, как о неизбежном. Все это также с ранних лет. Все это привелось со временем в стройную систему.

Чин генерала, полученный в 35 лет, и должность губернатора в одной из губерний, а потом генерал-губернатора, давали возможность наблюдать, подумать, быть независимым, особенно в Сибири, где до царя далеко, а до бога высоко. Женитьба дала ему свободу, избавила от покровительств. Он был независим от связей и не имел надобности прибегать к содействию особ. Он и теперь менялся двумя жизнями, но не с переездами границы, а с приездами в столицу по вызовам императора или министра.

В последний приезд в Петербург Муравьев сказал государю, что нам самим надо провести телеграф и железную дорогу через Сибирь.

— Это трудно, — сказал Александр.

Тут нужна величайшая настороженность, как при разведке с пластунами в горах Кавказа. Государя не околпачишь. Сила его в народе, не только в нашем брате, в крапивном семени. Попадешься, Николенька; опасная игра!

Трудно! А как же наш Урал — вопреки всем представлениям о нашей промышленной неразвитости — за полстолетия покрылся множеством горных заводов по обеим сторонам хребта. На каждой реке, в каждой долине пруды, дымят доменные печи, плавят чугун и железо, и гонят все это к Волге на баржах, открыв плотины, по большой воде. А по Волге — вверх тянут артели бурлаков, а вниз суда идут самосплавом. Вот уже без малого сотня лет, как рынки восточных стран требуют себе уральского железа.

Американцы народ весьма живой, интересный, но с ними надо торговать. А мы ли бедны!

В Иркутске, ведя переговоры с Китаем, Муравьев сказал себе, что он не будет плясать под дудку попов из пекинской миссии, как священнослужитель. Польза их велика. Но дипломатия должна быть современной, а не духовной. Поповская дипломатия век свой отживает. Попы не могут заключить новый договор о границе, переступить через уважаемые ими предрассудки и традиции Китая, которые, как кажется Николаю, теперь уже и самим мешают, вяжут Китай по рукам и ногам. А Муравьев не боярин Московской Руси и не думный дьяк. Наступает время смелой современной дипломатии, перемены в самой России и в мире. Теперь старыми узами Китая не удержишь, по нему ударят и разобьют на части. Их разорвут и нас растопчут. Не зря человечество искало новые социальные формы, и те, кто их находил, не отступался, испытывая всеобщее недовольство окружающих. Какая бы катастрофа ни грозила, но человечество и бессознательно, и сознательно вооружается знаниями и опытом для защиты.

Смолоду очень сдержанный и скромный, Муравьев, как и каждый офицер, выпивал и умел покутить в компании, бывал весел и разговорчив. Он принят и в Петербурге, и в провинции, и в Польше, и на Кавказе, в домах аристократов и владетельных князей, где без участия в кутежах прожить невозможно.

Изредка позволяя себе лишнее, он всегда чувствовал себя виноватым перед своим будущим. На Кавказе грузинская княгиня сняла с него все запреты, он словно испил приворотного зелья, а с ним и целебной воды, освобождавшей его от напряжения. Это было недолго и закончилось вдруг, неожиданно и трагически.

Став губернатором и найдя счастье, он задавал обеды, делая это с отменным вкусом, и при надобности показывался кутилой, но не терял из вида целей и знал, каких усилий требует от него жизнь, и уже под охраной жены больше не испытывал вины перед собой. В Иркутске его обеды были важным подкреплением прогресса Сибири. За столом он узнавал много толковых мнений. Сибирь была умна, она была практичней остальной России. Сибирь была уже готова стать республикой, в ней не было помещиков и не было крепостных. Приезжавшие дворяне переставали быть владельцами своих крепостных, если привозили их. Но Сибирь малолюдна, а на многолюдной России висят тяжелейшие цепи крепостничества, безграмотности и бесправия. Купеческое областничество сибиряков нуждалось в покровительстве монархии. Многочисленные политические ссыльные придавали светлую струю сибирской жизни, подавая пример, что ее развитие невозможно без выпускников из университетов Петербурга и без влияния образованного общества всей страны. Но крепостные губернии, как тяжелая больная голова, могли перетянуть гигантское, но еще молодое тело Сибири, и тогда все встанет вверх ногами.

Муравьев познал страсть «на ложе мстительных грузинок», как, повторяя поэта, принято было говорить в среде кавказских офицеров. Молодая вдова угадывала за ним мир, вход в который закрылся для нее семейным несчастьем. Но она была юной и с таким сильным чувством принимала искреннее увлечение молодого офицера, что не могла еще просматривать какое-то будущее. Она была естественна, и все, что было вне их отношений, еще не существовало, как бы заманчиво ни манило. Все оборвалось, и в этом не было ни тени прямой вины Николая. В то время он был участником тяжелых сражений в горах против турецких ставленников, которым англичане на небольших парусниках доставляли оружие, как борцам за свободу. Не желая признаваться, как ей больно в разлуке, она уехала к своим владетельным родственникам в отдаленное владение и там заразилась азиатской холерой.

Ее благородные родные, видя ужас, с которым принял Николай весть о ее кончине, и его страдания, сохранили к нему уважение и привязанность, как и все их друзья и близкие. Он отвечал знаками рыцарского внимания. Это было и потом, после его женитьбы, когда он стал губернатором и впоследствии сам пытался диктовать политику государства. Он не унижался при этом до традиционного покровительственного поведения русского чиновника, предлагавшего служебные покровительства и выгоды тем, кого, в память своей любви, считал выше и благородней себя. На всю жизнь зажегся в его душе жаркий южный пламень, как память короткого счастья, мелькнувшего как арабская сказка.

Он не был сторонником продвижения России к югу и новых захватов. Ему чужда идея покорения Оттоманской империи и приобретения Константинополя, восстановления христианской твердыни на проливах, Царьграда, к которому стремились и киевские и московские князья и цари. Он убежден, что в этом направлении Россию ждет катастрофа. Она погубит свои силы и рассеет на необозримых завоеванных просторах свой простой и добрый народ, как свой рассеяли и погубили римские правители-честолюбцы. Завоевания и покорения не нужны, под каким бы предлогом они не совершались! Он полагал, что даже с Грузией надо сохранять лишь союз без объединения в единое государство. Это слишком разные народы. В Грузии и Армении достаточно иметь наши войска для защиты этих народов.

Государь Николай выслушал это мнение Муравьева, когда принимал его по рекомендации великой княгини Елены Павловны, назначая губернатором в Тулу. Он спросил молодого генерала, зная о его военном опыте, про кавказскую войну и про наши действия там. Государь попросил объяснить подробней.

— Народ наш еще не достиг такой степени благосостояния, чтобы состоять с Грузией в одном государстве, — ответил Муравьев. — Это принесло бы нам лишь затруднения вместо пользы. Для защиты христианских народов Грузии достаточно содержать в ней две наших дивизии и этим ограничиться.

Николай выслушал внимательно и велел подать записку. Мнения своего царь не излагал. Он сам давно убежден, что империя его и так достаточно обширна и не нуждается в приобретениях. От дальнейшего ее расширения могут произойти лишь несчастья. Но он держался правила, что, где однажды поднят наш флаг, он не должен опускаться. С тем, что под его скипетром, он не вправе ослаблять узы. Свою державу он старался крепче сжать железной рукой.