Николай Задорнов – Владычица морей (страница 41)
Глава 19
…Земля наша богата,
Порядка в ней лишь нет.
А эту правду, детки,
За тысячу уж лет
Смекнули наши предки:
Порядку-де, вишь, нет.
И стали все под стягом,
И молвят: «Как нам быть?»…
Боже мой, а что тут делается! Муравьев вошел в траву и ужаснулся. Тут еще больше народу погибло! Сколько же таких мест по реке, всех погибших мы и не найдем. Скелеты обглоданные лежат на земле, как белые сучья наносника.
Государь спросит с Муравьева в Петербурге. До него обязательно дойдет. Да и скрыть нельзя. Муравьев сам себе обещал все расследовать. Это они в ту осень погибали, когда два представителя их забайкальского казачьего войска красовались на коронации. Два усатых молодца с желтыми лампасами на шароварах присутствовали на великом торжестве восшествия на трон молодого государя. Происходило празднование в обеих столицах, народ угощали и кормили множество иностранных гостей, показывали, как еще могущественна Россия экономически, хотя война только закончилась.
Остановитесь! Окститесь! Что делаем! А в это время тут голодные шли ротами и батальонами на лодках. И вот что осталось от этого похода по всему пути. А государь сам радовался забайкальской форме с желтыми лампасами.
Все это, наверно, Муравьеву сойдет с рук, обойдется. С этой стороны дело будет улажено. Но разве в этом суть, хотя, если бы выгнали за это Муравьева, дело могло бы рухнуть. Или надолго задержаться. Кто нашелся бы другой? Но Николай Муравьев свой, это известно и ему, и о нем. Это вины не умаляет, а, напротив, увеличивает ее, сильно будет Александр недоволен, когда узнает подробности. Но обойдется, конечно.
Чем выше по реке, тем больше находили погибших. Это все походило на падеж скота больше, чем на гибель людей. Все холодней становилось, по мере того как они подымались вверх, и тут в прошлом году не хоронили, а бросали мерзлых на берегах и островах.
Муравьев ходил по берегу, находил кости, сбрасывал в груды, чтобы отпевать и хоронить. Губернатор стал гробовщиком.
Что значит все это? С ненавистью Муравьев терпел и служил ради завоеваний и движения на Царьград и Малую Азию, на Средний Восток, видел гибель своих людей за пустые дела, сознавал, что все это чуждо народу и образованному обществу. Я нашел себе чистое поле деятельности там, где кровь лить не надо. Я повел Россию в другую сторону, там, где нет надобности гибнуть за пустые тщеславия генералов и государей… И что же я сам! Я сам опустошил свои ряды. Ряды моих сподвижников, как завоеватель, худший из тех, каких не мог видеть не содрогаясь…
Николай Николаевич у скелетов на острове. Это солдаты, которых я загубил! Они никого не убивали, не покоряли, не разоряли. Пока французы, ведя войны в Алжире, уничтожают своих противников и захватывают новые земли, мы без всякой войны губим своих повинных людей. Не в бою, а по-чиновничьи, недоеданием и недоглядом, как у нас по дешевке принято морить солдат, держать впроголодь. Побуждать его на великие дела и жертвы и тут же заморить голодом.
Вот и мое покорение! Самих себя мы покоряем и уничтожаем даже там, где турок нет и нет нам никакого сопротивления.
Остров на Амуре. Ширина реки от берега до берега с островами верст двенадцать. Острова такие, что англичане, если войдут в Амур, добившись от китайцев права плавания, могут поставить и города, и крепости. Если даже договоримся о разделе реки с китайцами пополам, то даже и в таком случае свою половину китайцы, по слабости или из своих каких-то будущих дипломатических соображений, могут уступить…
Ветер в травах, глубоких, похожих и на рожь, и на камыши. А в травах кости, расклеванные, побывавшие под затоплением, промытые, обглоданные.
Это умерли солдаты и казаки в прошлом году, возвращавшиеся Амуром из Николаевска в Забайкалье. Когда подписан был Парижский мирный договор 1856 года, Муравьев сам не поехал сюда, а послал приказание — вернуть войска в Забайкалье, они у моря уже не были нужны. Люди желали домой и пошли в лодках и бечевой, по воде три с половиной тысячи верст, веря, что Муравьев все знает, все для них приготовил, что начальство все благоустроило, отблагодарит их за участие в войне, за охрану побережий, за постройку во время войны города и селений, за зимовку, за обживание сырых бараков. Ведь офицеры все исследовали и обещают, что на пути будут ждать солдат и казаков склады с продовольствием, присланным из Забайкалья. И караваны лодок пошли. И солдаты, и казаки шли с офицерами и с полковником Облеуховым, которому велено было Муравьевым остаться со своим отрядом на зимовку до весны. Но он только что этим летом спустился три с половиной тысячи верст по рекам и этих же своих людей повел опять в обратный путь. Кому не хочется домой!
А Николай Николаевич уехал в Париж. Свалить все на Облеухова? Как это у нас принято. У нас в обычае надеяться, что солдат сам себя прокормит… Из Петербурга и из Парижа, из По, Муравьев приказывал, распоряжался, указывал, как лучше. Но сам не приехал, ждал милостей, наград по случаю коронации и дождался, у него теперь есть орден Александра Невского.
Но что же у нас за легкомысленный народ! Пошли, не подумавши, на что отважились. Что же валить на Облеухова! Он хотел домой, а Муравьев желал милостей государя, без чего, впрочем, нельзя исполнить дело, нужное декабристам. Увлекся, поддался, чиновничья сторона перевесила в душе. При чем же тут Амур! Да, надо было пройти здесь самому на пароходе, закупить все, что можно, у маньчжур, проса, муки, живых свиней, рыбы сушеной, построить сараи, ставить сторожами тунгусов, солонов, орочен — они любезны к нам, они за железные вещи за все возьмутся. Набили бы зверей, лосей, рыбы наловили бы. Я бы сберег русские жизни. Полтораста семейств не потеряли бы сыновей и отцов. А мы сеем русскими костьми по горам, и по всему свету до пустынь, и по морям. Найдем деньги на покупку новейших артиллерийских орудий для войны китайцев с англичанами и на десять тысяч ружей. Да за двести винтовок туземцы выкормили бы все наше возвращавшееся войско.
Золото и серебро! Деньги на празднества. Еда на приемах гостей! И я там был, мед-вино пил. Чиновники и генералы и все начальствующие лица съедутся на зиму на теплые места, за выслугой, наградами, и я, я с ними! Как же мне отстать? Затрут в порошок… Народ завоюет нам великие просторы, согреет льды, осушит болота. Александра Невского за это! В генерал-адъютанты!
И спросить прощения не у кого. У кого? Кто бы понял? Ну что же, Муравьев, уж это очень нехорошо. Конечно, осудят. Под суд? Нет, под суд я и сам не дамся. Я объясню, уловчусь, мне надо не под суд, а доводить дело до конца.
Я вел народ не на вражду, а на сближение с другими народами. Не на отвратительную резню христиан с магометанами, которая пробуждает обычаи кровавой мести, газават, восстания инородцев, все с теми же англичанами за спиной.
Но я осекся, не удержался, впал в чиновничество, сподличал, как принято у нас при начале желаемых завоеваний. Я убил своих. А жду позволения из Пекина, когда они соблагоизволят начать переговоры, на которые давно согласны и которые, как они сами признаются, им теперь очень нужны. Видно, еще не очень, гром не грянет — мужик не перекрестится.
Урок тяжкий на будущее. Но мы все чиновники, отчет наш только перед государем… Говорят, семь раз отмерь — один раз отрежь. Что там! Зачем это нам семь раз мерить. Раз мы пошли на покорение, чего его мерить… Мы… мировая сила. «По горам твоим Балканским разнеслась слава о нас». Опять покорение! Я победитель!
В то время как европейцы одерживают победы на юге Китая, получают миллионные барыши.
А как же Евфимий Васильевич будет действовать с англичанами заодно, когда он только что купил и подготовил для Китая современную артиллерию и скорострельные ружья, из которых войска богдыхана начнут стрелять по англичанам и по французам.
Великим дипломатом должен быть посол — такой сотоварищ лорда Элгина. Там коса найдет на камень. Муравьев так не взялся бы играть надвое с иностранцами, когда в своем отечестве дел по горло; некогда, да и некому, приводить у нас все в порядок. Пока у нас тут все из рук валится.
У маньчжурского городка Айгуна, на правом берегу реки, Муравьев, отбросив чины, сначала на баркасе встретился с чиновниками, а потом со своими офицерами, сопровождавшими его, пошел на берег. В небольшом деревянном ямыне обедал с новым начальником Айгуна. Нового амбаня[20] не было. Джангин Фуль Хунга оказался куда любезней своего предшественника, у которого всегда дрожали коленки при деловых разговорах. Фуль Хунга упомянул, что Китай велик… Муравьев заметил, что англичане уже покорили Индию, страну величиной с Китай.
Визит был частным. Разговор неофициальный, собеседников ни к чему не обязывал, казалось бы. Муравьев старался приучать провинциальных сановников соседа к разговорам запросто, при удобном случае и сам поступался от них же усвоенными привычками и склонностями к церемонностям.
Фуль Хунга заметил, что при отправлении его из Пекина к месту службы ему было сказано высокопоставленным чиновником Трибунала внешних сношений несколько хороших слов о России. Соседство поддерживается выражениями дружбы.
Муравьев спросил, когда прибудут из Пекина уполномоченные для переговоров по известному вопросу.