Николай Волянский – Шестнадцать (страница 4)

Ни слов, ни имён. Только одно общее.

Ты тоже не смог? – прозвучало в ней, как пульс за тишиной.

Я кивнул.

Пауза. Почти мысль. Почти покой.

Иногда и это правильно, – передала она беззвучно. – Быть невынимаемым.

Но почему? – отозвался я не голосом, а образом смещения, как если бы в структуре вспыхнул вопрос.

Она обернулась – не физически, а всем своим присутствием – туда, где никогда не будет рассвета.

Может быть… их флешки уже пусты, – возникло в ней. Или – наоборот – слишком полны.

А мы просто… не для них.

Мы замерли.

Потом – разошлись.

Без прощаний.

Мы никогда не прощаемся.

Просто уходим – каждый на свою линию.

ПЕПЕЛ И СЕРЕБРО

ГЛАВА 1. БЕЗ ПРАВА НА УТРО

Утро, как это часто случается у женщин с четырьмя детьми, наступило ещё до света. Не в смысле романтическом – не в смысле птичьих трелей или кофейной пены в лучах рассвета, а в смысле того звериного шороха, когда организм, уже с вечера чующий приближение пытки, начинает подниматься с колен раньше будильника.

Надя – Надежда Андреевна, если быть буквоедом – проснулась в 5:27 от вопля. Вопль принадлежал девочке по имени Галя, которая была её дочерью, но не в том привычном, приторном понимании: «мама – дочь, бантики – школа», а в смысле – та, чьё существование разделило её позвоночник на до и после, оставив в промежутке яростное, беспощадное всегда.

Галя – аутист. Категория тяжёлая, круглосуточная. Живёт в своём пространстве, откуда иногда возвращается с гневом, визгом, внезапными падениями. Она могла выть, потому что захотела пить. Или потому, что увидела тень от люстры, которую боялась с трёх лет. Или потому, что в этом доме вообще всё не так.

Надя была блондинкой – не тем жеманным существом из комедий 90-х, а скорее выцветшим знаменем какой-то недожившей весны. В юности за ней бегали мальчики. Не потому, что она была красавицей (это – никогда), а потому, что в ней было то, что мальчишеский нос чует сразу: у неё есть доступ к нежности, к какой-то взрослой, молчаливой близости, от которой потом снится дрожь.

Она выбрала Макса. Вернее, позволила Максу выбрать себя. Он был звёздочкой районного масштаба – высокий, с руками как вёсла, с лицом человека, который всегда улыбается не до конца. Он подавал надежды. О, как он их подавал – как официант в ресторане для нищих: с улыбкой, но зная, что на кухне пусто. Теперь был – как потрёпанный плюшевый мишка с баскетбольного постера – выцветший, но ещё тёплый. И тоже никому не нужный.

Травма колена. Потом – второе. Потом жирная, вязкая реальность: никакой карьеры, никакого «контракта с клубом в Турции». Только работа управляющим в коттеджном посёлке, принадлежавшем, кстати, Виктору – тому самому Виктору, у которого Надя теперь была и бухгалтером, и тенью, и, когда надо, телом. Он говорил:

– Ты – лучшая. Если бы я женился – женился бы на тебе. Потому что ты не слабая.

Это была его форма ухаживания: не ласка, а уважение с налётом владения. Виктор Матвеевич спал только с теми, кому доверял. Как патриарх, скрепляющий союзы не кольцами, а влажными выжатыми ночами. Она знала: за этим доверием – не спасение. Контроль. Плен. Но с вежливыми шторами.

Надя слушала и кивала. Так кивает тот, кто знает: выбора нет.

Они жили в посёлке среднего класса – типичный архипелаг ипотечных однотипностей, где даже газоны выглядели в долг. Дом был не их – он принадлежал банку. Машина, на которой она сейчас поедет на работу – тоже в кредите. Кофе в термосе, впрочем, был куплен за наличные. Маленькая победа.

Всё у неё было в долг. Всё – кроме боли. Её она честно зарабатывала.

Дети шумели. Старший, Паша, сидел в своей комнате в наушниках. Он не разговаривал с ней больше двух лет – не потому, что злой, а потому, что взрослел под гнётом сестриного крика. Младшие, двойняшки Никита и Даша, ломали диванные подушки с криками, в которых угадывалась свобода, только не та, которая лечит – та, которая от безысходности. Они родились, когда она уже еле стояла. Без плана. Без шанса. Без времени прийти в себя. Просто – ещё двое. Будто одной Гали было мало.

Две няни сменялись по графику, как сиделки в тюрьме приговорённых. И обе смотрели на Надю со странным уважением, в котором прятался страх. Как будто она была не женщина, а плоть, несущая в себе четыре судьбы и одну вечную, кислую правду.

Никто не придёт спасать. И некому.

Макс спал. Он всегда спал в это время. Большой, с широкими плечами, теперь он был похож на огромного подростка, в которого жизнь вбила гвозди – и повесила сушиться, как мокрую куртку после ливня.

Он не лез, не ругался, не спрашивал.

В зеркале – её лицо. Всё ещё симпатичное, если смотреть издалека, сквозь доброжелательный фильтр. Но близко – сухость губ, седина в бровях, небрежно затянутый хвост. Усталость. Но не слабость. Слабость – никогда.

Она налила кофе в дорожный термос. Чёрный, крепкий. Такой, как ей был нужен мужчина, которого не существует.

На улице было серо. Впрочем, в её жизни день и ночь давно были лишь разными оттенками выживания.

Она вышла. За дверью – Москва, кредиты, Виктор, расчёты, дети, вопли. Всё по расписанию.

Пахло зимним железом. Где-то далеко скулил поезд. Надя надела пальто. Застегнула. Не на себе – на реальности.

Пора начинать день.

ГЛАВА 2. СМЕНА ЛАНДШАФТА

– Мне чай. И Надежду Андреевну – сказал он.

Секретарша кивнула. У неё был взгляд опытного человека, который давно понял, что кофе лучше не предлагать.

Виктор сидел у окна. Спина прямая, руки сложены. Всё в нём было – как мебель: надёжно, без наклеек. Он не любил фразы, начинающиеся с «я думаю».

Основной бизнес – перевозки. Сухо. Тонны, сроки, контракты. Потом – мелкое: проектирование, ремонты, теннисный клуб, которым руководила его бывшая. Точнее бегала в спортивной кофте – настоящая мать его единственного сына и регулярная головная боль.

Всем управляла Надя. То есть – держала на плаву. Бухгалтерия. Всё, что сходится. Всё, что не надо объяснять.

Она знала всё. Кто и куда отгрузил. Кто врёт по срокам. Где налоговая лезет с проверкой. Где бухгалтер младший уволилась, потому что «эмоциональное выгорание». Все дороги, все потери, все люди – в её голове. Иногда казалось, что если она уйдёт, бизнес просто растворится в воздухе, как туман без ветра.

Она вошла. Пальто оставила в коридоре. Волосы убраны. Тон лица – как всегда. Рабочий.

Он не повернулся.

– У тебя, кажется, папка выпала на лестнице. Счета по Питеру?

Она кивнула. Папка не выпадала.

– Я к тому, что надо бы в Питер. Посмотреть на этих чудо-подрядчиков. А то по бумагам – одна жизнь, а по факту, боюсь, мох на чертежах растёт.

Она пожала плечами. Это значило – поеду. Или – подумаю. Или – почему нет, если всё равно не живу.

– Тебе когда удобно?

Она посмотрела на него.

– Когда Вы поедете.

Он усмехнулся.

– Ну, значит, я решаю?

– Вы – клиент.

– Не первый день, – сказал он. – И ты не первый день.

Он долил себе чаю. Стакан был гранёный. По краю – след губ. Вода ещё парила.

– Просто подумал, что тебе может захотеться. Поезд. Окно. Другая география. Может, даже поспишь.

– Не уверена, что умею. Уже.

– Смена ландшафта – не лечение, – сказал он, – но иногда помогает.

Она молчала. У неё были ресницы, которые создавали впечатление покоя, даже когда внутри дрожало, как при землетрясении.

Он не смотрел на неё. Только на чай. Как будто хотел предсказать по осадку – не дрогнет ли в ней что-то живое.

– Я не настаиваю, – сказал он. – Если хочешь – в соседнем купе. Если не хочешь – вообще не поедем. Поеду один.