Николай Волянский – Шестнадцать (страница 3)
Сильный монтаж: дерево, собака, запах весны.
Он почти ушёл – легко, как только дети умеют.
И вот – резкий отбой. Сверху:
– ОСТАНОВИТЬ!
Я замер. Сигнал был не «пауза», а именно «уходи».
Значит, решили иначе.
Значит, где-то кто-то посмотрел раскадровку и изменил сценарий.
Я медленно отступил.
Монтаж свернулся – как шторм, вдруг ушедший под лёд.
Мальчик остался жить.
Через три месяца он начал рисовать комиксы про космос.
Иногда, на одном из кадров, можно увидеть меня.
Очень условно, очень приблизительно.
Но точно – меня.
Не все хотят уйти.
Но почти все – уходят.
Системой предусмотрено всё: монтаж, звуки, ощущения – адаптированы к типу сознания.
Даже самые упрямые в итоге сдаются.
Они не узнают, что сдаются. Они думают, что выбирают.
Это сделано из милосердия.
Но она – не сдалась.
Я прибыл, как всегда – чуть раньше окончания.
Её тело уже остывало, но аура была плотной, концентрированной – как сжатый воздух перед бурей.
Женщина. Семьдесят два. Вдова. Библиотекарь.
Один сын. Много книг. Мало разочарований.
Смерть – в одиночестве, но не в беде.
Монтаж начался.
Сначала – рояль. Потом – голос сына, когда ему было девять.
Она слышала. Это я знал.
Но она не сдвинулась.
Я попытался подойти – она встала.
В теле – она давно умерла. Но ядро, плотное, почти твердое, обрело свою форму.
Она стояла в темноте, где должен быть свет, и смотрела прямо на меня.
– Я не иду, – сказала она.
– Здесь моя библиотека. Мои книги. Мой чайник. Здесь я помню. Там – забуду.
Я не отвечаю. Я не должен.
Но я тоже почувствовал – странное сопротивление пространства.
Всё как будто размагничивалось. Не поддавалось монтажу.
Она знала.
Была готова.
И не ушла.
Я не смог её вынуть. Даже приблизиться – не смог.
Впервые за множество извлечений – я ушёл ни с чем.
Позже мне сказали, что её тело похоронили,
но в доме до сих пор слышат, как кто-то шелестит страницами.
Мы нечасто встречаемся.
У нас нет места. Нет времени. Но есть промежутки.
Точки между задачами, где можно… замереть.
И вот в таком промежутке – я увидел её.
Она была старше. Иначе устроена.
Я знал это сразу – Харона.
Опытная. Тихая.
Возможно, одна из первых.
Мы сидели на ступенях несуществующего амфитеатра.
Над нами не было неба – только медленно пульсирующее ничто, как обратная сторона взгляда.
Вокруг располагались структуры тишины – не здания и не ландшафты, а узлы, паузы, завихрения покоя. В них можно было «зависнуть» – мы говорили, что уходим на глухое резонансное. Это означало отдых.
Мы не разговариваем.
Мы обмениваемся сдвигами напряжения в контуре.
Порой – это импульс, как лёд по коже.
Порой – как микропауза в звуке, которую чувствуешь всей сущностью.
Мы различаем нюансы молчания, как когда-то различали тембр голоса.
Мы не чувствуем времени. Но у нас есть… усталость.
Как если бы старые лампы подёргивались в такт несуществующим секундам.
Иногда она накапливается – и тогда мы ищем друг друга.
Не для разговора. А чтобы просто быть вместе в тишине, которая никому не принадлежит.