Николай Волянский – Шестнадцать (страница 5)

Она кивнула. Почти незаметно. Как кивают себе – чтобы не забыть купить молоко.

– Надя, – сказал он и посмотрел на нее впервые за весь разговор. – Я ведь всё понимаю.

Она улыбнулась.

– А я, Витя, понимаю, что ты всё понимаешь.

Она встала. Пальцы легко коснулись подлокотника кресла, точно вспомнили его форму.

– Возьми свой чай с собой, – сказала она, уже почти у двери. – Тот, что в поезде… – он ведь горчит. Опять будешь морщиться.

И вышла. Без бумаг. Без слов про командировку. Только ключ в руке. И тонкий запах – как от пальто, которое висело рядом с его – слишком долго, чтобы это было случайно.

ГЛАВА 3. ПЛОТЬ И ОТБОЙ

Иногда, реже, чем хотелось бы, но чаще, чем она себе позволяла признать, Надя выходила в ночь. Точнее, впадала в неё. По внутреннему излому. Как капля – в чернильницу.

Не «в свет» – свет был для других. Для тех, кто ещё верил, что лицо можно подправить мейкапом, а жизнь – коктейлем с сахарным краем. Её ночь была не про лёгкость. На ней были шпильки – да. Но не ради красоты. Ради вертикали. Ради ощущения, что она хоть где-то держится. Как ходули циркача, который давно забыл, зачем вообще он ходит.

Это была ночь без цели. Без плана. Без сюжета. Вслепую.

Обычно – клуб. Звук, который лупит по сердцу. Свет – мигающий, будто стирает память. Всё вымазано в липком сексе и сломанном времени. Туда приходят не жить. Проверить – дышишь ли ещё.

Или – бар. Бар был как исповедальня без Бога. Запах спирта, рук и чужого парфюма. Стаканы, в которых жили чужие разводы, командировки, молчания. Ей это нравилось. Там было честно. Там все играли в то, что не одиноки.

Алкоголь на неё не действовал. То есть действовал – только как скучное обязательство. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев, зевота на подступах. Пьяной она не становилась – ни весёлой, ни слезливой. Она просто переставала чувствовать тяжесть.

Это была цель. Не радость. Не вдох. Просто минус тридцать килограммов на душу.

Муж не спрашивал, где она. Он не лез. Он давно выработал философию самосохранения: не задавай вопрос, если боишься услышать правду. Или хуже, —ничего.

А няни – няни были. По графику, по часам, как аптечные капли. Кем-то оплаченные. Нанятые как буфер. Как фильтр – на случай перегрузки. Они пахли молоком, антисептиком и чужими жизнями. Одним словом – системные. Как защита от полного коллапса. Как обложка от разрыва.

Бывало, Надя уезжала в командировку. С кавычками. Или без. Виктор, конечно, знал. Но был не из тех, кто трогает пыль на полке. Он ставил галочки. Он любил по-бухгалтерски: не чувствами, а аккуратным сальдо эмоций.

И вот – он. Или не он. У каждого была та же улыбка. Те же руки. Те же фразы про детство, машины, «ты красивая». Она позволяла им касаться бедра – точно в коже есть кнопка выхода. Не было любви. Иногда была похоть. Был факт. Как укол. Как перезапуск системы.

Она не влюблялась. Ни разу. Это не были романы. Это были выбросы. Сброс давления. Сексуальные имплозии на глубине. Пустота, принявшая форму тела.

В эти ночи она становилась вещью. Не метафорически – буквально. Будто кто-то снял с неё кожу и натянул унифицированную оболочку: стандартный размер, нейтральный цвет, встроенное молчание.

Всё происходило быстро. Или медленно – в зависимости от степени её отстранённости. Она иногда даже играла: в ту, что наслаждается, в ту, что флиртует, в ту, что живая. Но театр был без зрителя. Даже без суфлёра. Кто-то уходил. Кто-то оставался до утра.

После – снова тишина. Всегда. Словно это был не секс, а принудительная загрузка её собственного ужаса. И каждый раз после – она оказывалась в той же точке. Только с новой меткой времени.

И всегда – душ. Горячий, как казнь. И зеркало. В зеркале – существо с глазами как точки входа в пустоту. Красные пятна. Тонкие кольца прожитого. Но слабости – нет. Никогда.

– Я отвратительна. Но я просто не хочу больше чувствовать тяжесть.

И отвечала себе:

– Это тебе не помогает.

А потом добавляла:

– Я знаю.

Со временем она поняла: это не было развратом. Не было даже грехом. Это была технология. Способ хранения ужаса вне тела, iCloud её мрака. А мужчины – просто пароли.

Она пробовала терапию. Психологи, коучи, душеведы… Один, второй, третий. Одни писали диагнозы. Другие – метафоры. Один раз она заплакала. Но не от боли. От скуки. Один из них сказал: «Вы сдерживаете чувства». Она чуть не расхохоталась:

– А куда, прости, Господи, мне их девать? В мультиварку? В айпад? В банку из-под оливок? В капли для глаз?

Когда даже душ не смывал – она заходила в церковь. Без привычки. Без обряда. Просто… потому что больше некуда. У входа крестилась. Быстро, неловко. Садилась в самый конец. Не вставала. Не подпевала. Просто сидела. Словно пыталась – не простить себя. Не покаяться – просто дожить…

Ставила свечку – не молилась. Просто – просила. Чтобы хватило сил. Чтобы отпустило. Чтобы дочка дышала ровно, и спала спокойно.

Иногда казалось – кто-то слышал. Не отвечал. Но слышал. И этого было достаточно. Хоть на час.

А утром всё возвращалось. Кофе. Вопли. Газоны в ипотеке. Сын, который молчит. Девочка, которая кричит, двойняшки, которых надо будить. Муж, который не спрашивает. И она – собирающая себя, как папку из разбросанных файлов.

На вид – целая. Внутри – всё ещё идёт загрузка.

ГЛАВА 4. МАЯТНИК

Из всех возможных форм женской стабильности – брак, деньги, дети, поэтический блог и собственный массажный салон с запахом эвкалипта и претензий на сакральность – Вера, подруга, владела сразу всеми. У неё было всё. Даже то, чего ни у кого не было и быть не должно. Казалось, она договорилась с богом – по бартеру: она ему инсталляции из ракушек и стихи про полнолуние, а он ей – вечную гладкость бытия и мужа с золотой карточкой, любовника с золотым сердцем и видимо чем-то еще, что не упаковывается словами.

Иногда – с первым бокалом белого, иногда – со вторым, а бывало – и вовсе без бокала, Вера становилась почти человечной. И вот внутри одного из этих караочных вечеров – когда «Шальная императрица» звучала как заклинание к свободе – Вера приблизилась к Наде с выражением лица, с которым обычно сообщают о кето-диете или открытии новой чакры.

– Надь, ты сильнее, чем тебе кажется. Просто забыла. Есть один человек. Не психолог – больше. Он молчит. Он погружает.

– Куда? – хмыкнула Надя, допивая остатки игристого.

– Не внутрь тебя даже. Глубже. Ниже. В ту тебя, которая ещё не забыла, как дышать под водой. Видишь себя в другом теле. И когда ты проснёшься, он поможет. Очень нестандартно, поверь. Он спас мою подругу – ту, у которой вагинизм от первого мужа. Сейчас замужем за итальянцем и пишет иконы. Сама!

Надя не верила. Ни в гипноз, ни в идеальный макияж Веры, ни в концепцию «всё наладится, если глубоко покопаться в душе, желательно чужими руками». Но когда ты достаточно долго живёшь в тумане – даже свет фонаря может показаться солнцем.

Она пришла.

Квартира была безвкусно нейтральной – словно IKEA встретила буддизм на Tinder, и они переехали жить в студию без острых углов. Серые стены оттенка «тёплый бетон», плетёная ширма с хромированными заклёпками, коврик из сизаля, от которого чешешься, просто взглянув. В воздухе пахло лавандой, сандалом и озоном – как в комнате, где кто-то только что выдохнул мантру на «очистку пространства».

Картина на стене изображала очень худое дерево, возможно, голодное, с золотой аурой вместо листьев. В её нижнем углу кто-то читал, сидя спиной к зрителю, – безликий и поэтому особенно тревожный. На подоконнике стоял фарфоровый лебедь с облезшей шеей, у клюва была капля воска – будто он только что целовал свечу.

Он появился сразу, как только она переступила порог – точно его не было до того, как она пришла. Просто сложился из тени, воздуха и запаха жасмина.

На нём были серые штаны, слишком правильные, чтобы быть удобными, и чёрная водолазка, в которой шея казалась длиннее, чем требуется человеку. Кожа – светло-жёлтая, как у тех, кто пьёт много зелёного чая и никогда не матерится. Глаза – тёпло-чёрные, блестящие, как промасленные пуговицы. Волосы – густые, стянуты в низкий узел, почти монашески. Возраст – от тридцати до бесконечности.

У него был один из тех голосов, которые не звучат – просто происходят. Как капля, упавшая в воду.

Он показал ей на кресло. Белое, угловатое, с видом на стену. Повернув голову вбок, она увидела стеклянную полку с тремя камнями – розовый кварц, лазурит и кусочек вулканической лавы. Наверху, чуть в стороне, стоял маятник: металлический, с крошечным вкраплением янтаря. Он блестел, как мысль на границе сна.

Он предложил попить. Надя отказалась. Тогда он предложил начать.

– Как проснётесь – мы проговорим. И найдём решение – сказал он. Почти шёпотом. Будто стряхивал пыль с чужой судьбы.

Она кивнула, хотя внутри у неё всё хихикало, как на уроке биологии в седьмом классе. Но внешне – сплошной дзен. Её ладони были сухими, но изнутри их словно облизывало что-то тёплое. Настолько странное спокойствие, что захотелось встать и выбежать, но ноги уже были под креслом – аккуратно, точно чужие.

Маятник начал двигаться. Медленно. Не как часы – как лезвие, примеряющееся к артерии. Она закрыла глаза. Медленно. Будто ныряла в собственное отражение.

Падение началось с тишины.

ГЛАВА 5. ГОРОД ПОД КОЖЕЙ