Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 9)

А через несколько дней в раздевалке как бы между прочим сказал:

— Вчера в спецчасть заходил. Ваши дневники и отчеты читал. Башка у твоего Леньки варит. Глубинно варит, честное слово. Совсем он не охламон, как я думал вначале, нет. Ему бы в науку, он бы себя показал. Не то что ты, — засмеялся, — двух мыслей в отчете связать не умеешь.

— Да Ленька… — просиял Василий. — Он в учебе семерых за пояс заткнет. Он эту учебу, как орехи, щелкает.

По простоте душевной Василий и не подозревал, что и учеба Леониду давалась совсем не легко, и брал он не природной смекалкой, а усидчивостью, просиживая над книгами ночи напролет, вчитываясь порой в одни и те же страницы по нескольку раз. Еще в школе задачу, которую можно было решить в три действия, он решал в пять действий, в шесть, а то и в семь, но все же решал, не желая показаться в чем-то хуже других.

Глава третья

Был полдень.

Леонид сидел в пустой холодной конторе, дожидался Драча. Сменный мастер Терехин якобы напутал что-то Хахалинову в наряде и тот попросил своего напарника разобраться.

— Ты ведь грамотный, все понимаешь, а я че. Объегорят, как дурака, — притворился этаким простачком, желая, видимо, и в бумажном деле проверить способности Леонида.

Леонид согласился, хотя даже в мыслях не допускал, чтобы Терехин мог ошибиться, а тем более смухлевать.

Как-то сразу поверил он в этого человека.

В первый же понедельник после их с Василием приезда в Боковой, Леонид, чуть-чуть припоздавший на утреннюю планерку, с удивлением увидел, что проводит ее не Драч, а какой-то коренастый, плотный парень лет двадцати восьми — тридцати, с крупным простоватым лицом, с ранними залысинами на висках и с медлительными, как бы ленивыми движениями.

Странная то была планерка.

Никуда не торопясь, никого не подгоняя, а вроде специально стремясь подольше задержать и себя и всю смену в конторе, парень сперва зачитал сводку выполнения недельного плана добычи песков по всем участкам прииска, подробно прокомментировав ее, потом объявил, что предстоит сделать боковчанам до конца месяца, и только после этого стал делать собственно разнарядку. В отличие от Драча он не спрашивал, что творится на той или иной шахте, а сразу же приступал к задачам на сегодняшний день, видимо, знал положение дел на всех рабочих местах не хуже любого исполнителя. Говорил он негромко, с хрипотцой, растягивая окончания слов, ни разу не повысив голоса, и чудно — его спокойствие как бы заражало: никто не кричал, не ругался, не перебивал; в конторе была почти такая же тишина, какая бывает в школе на деловом интересном уроке.

— Кто такой? — шепотом спросил Леонид у Пашки Семенова.

— Сменный мастер Терехин, — так же тихо ответил тот.

— А где Драч?

— Говорят, в Веселый уехал.

— А почему я до сих пор не видел Терехина? — не унимался Леонид.

Пашка пояснил, что это и немудрено, ибо, во-первых, Леонид живет на Боковом всего несколько дней, все из которых работал в ночную смену, а во-вторых, на каждом участке положено по штату три сменных мастера да плюс старший, а у них всего один. Он и сменный, он и старший, он и фактический заместитель начальника участка, когда тот уезжает, так что работы ему хватает и на месте сидеть не приходится.

Когда планерка окончилась и Леонид вместе со всеми направился к выходу, он услышал за спиной негромкий, но предупредительный голос Терехина:

— Леонид Григорьевич, если не очень спешите, задержитесь, пожалуйста, на минуточку.

«Ого! — отметил про себя Леонид, оборачиваясь. — Обращеньице что надо. Уже и имя-отчество знает. Но что бы это значило? Неужели засек, что я опоздал?»

Точно!

Терехин протягивал ему короткопалую пухлую руку, улыбался широкой улыбкой, а сам медленно, нараспев говорил, даже немного приокивая:

— Что же это вы, Леонид Григорьевич, на планерку опаздываете, а? Нехорошо, нехорошо. Вы не простой рабочий, вы молодой специалист, техник, на вас весь народ смотрит.

Леонид отвел глаза.

Больше всего на свете он не любил таких вот спокойных, нудных нотаций. Лучше бы уж по-простецки, напрямую обложил матом, да и делу конец. А то теперь стой, красней и оправдывайся.

Однако ни краснеть, ни оправдываться не пришлось.

Терехин, видимо, спохватился, что ни с того начал, и сам, раньше Леонида, покраснел и смутился.

— Вы уж извините, — сказал. — Это я к слову. Не для того попросил вас остаться. Просто хотел поближе познакомиться. А то все некогда да недосуг — почти неделю живете в поселке, а еще ни разу не виделись. Извините, — повторил, чуть исподлобья, пытливо глянув Леониду в глаза, и развел руками. — Вот планерку проводил, весь вечер вчера готовился к ней, а как она прошла, не знаю. Я всегда к планеркам долго готовлюсь, — признался. — И никогда не знаю, что из этого выходит, хотя очень хочется, чтобы после планерки у рабочих остался на весь день хороший настрой. Вот и хочу с вами посоветоваться как с коллегой.

Было в Терехине что-то крепкое, сильное и в то же время обнаженно-беспомощное, как у ребенка.

Леонид сказал, что планерка прошла лучше не надо, что вообще их нужно так и проводить, после таких планерок наступает спокойная сосредоточенность и начинаешь себя чувствовать человеком, ответственным за дело не меньше, чем директор прииска или начальник участка.

— Ну добро! — облегченно и шумно выдохнул Терехин и совсем уж по-ребячьи провел тыльной стороной ладони по носу. — Значит, все по пути. — Потом неторопливо собрал со стола бумаги и сводки, бережно сложил их в ящик, спросил: — Вы не против, если мы пойдем на шахты вместе? Дорога длинная — поподробнее обо всем поговорим, поближе познакомимся.

Леониду было приятно необычное, почти неприемлемое для Бокового обращение на «вы», а еще приятней — разговор на равных, полная распахнутость перед ним Терехина. Простота и откровенность собеседника всегда вызывает ответную откровенность, вызывает уважение. Они тогда поговорили много и хорошо. И вот теперь Леонид как-то вдруг понял, что не вправе был соглашаться с Хахалиновым, что поступил нечестно, придя в контору, чтобы проверить действия Терехина. Не уйти ли поскорее отсюда? Но было поздно. Кто-то шел к конторе, звонко скрипя снегом.

Взвизгнула застывшая дверь. Через порог переступал тощий и длинный, как оглобля, мужик. Глаза навыкат, нос горбом, костистый кадык, как сучок.

— Здоров! — небрежно поздоровался с Леонидом, сбив снег с лохматых собачьих унтов и расстегивая засаленный полушубок. — Скучаем али кого дожидаемся?

Леонид посмотрел на него с интересом: гляди-ка ты, угадал. Наблюдательный. Мужика этого он видел несколько раз. Возле механических мастерских. И тот все время на кого-нибудь кричал, размахивая руками. Голос у него был неприятный, бабий, а в движениях да и во всем поведении чувствовалось что-то занозистое, петушиное.

— Начальника участка жду, — поднялся Леонид со скамейки.

— Драча? Да он полчаса назад из шахты ушел. Вызвали к опробаторам. Так что можешь идти, отдыхать. Хотя, стой! Давай познакомимся. Как зовут-величают?

Леонид ответил.

— А я Шлыков, — с какой-то даже гординкой ткнул себя в грудь мужик растопыренной пятерней. — Шлыков Петр Иванович. Здешний механик участка и по совместительству редактор стенной газеты. Как тебе наш Боковой? — с ухмылкой спросил.

— Боковой как Боковой.

— А люди?

— И люди как люди.

— Не темни! — Шлыков больно стукнул Леонида по плечу. — Со мной можешь не бояться, напрямик толковать.

— О чем?

— О людях участка.

— Больно уж много пьют… люди участка, — нерешительно с оглядочкой произнес Леонид.

— Милый! — закричал Шлыков. — Милый! — повторил, потирая руки. — Да ты еще ничего не знаешь. Тут же одни ханыги, одни бухарики собраны. Не работа — мучение. Так что на будущее совет — держи с ними ухо востро. С ними надо вот так! — клюнул ногтем по столу, будто вошь раздавил, и вдруг, встрепенувшись, таинственно прошептал: — Тебе, случаем, выпускать стенные газетки не приходилось?

— Приходилось. А что?

— Милый! — Шлыков по-бабьи шумно шлепнул себя руками по ляжкам. — Милый, дай я тебя поцелую. Во повезло, а, во повезло! Ты понимаешь, избрали меня полгода назад на профсоюзном собрании, а я в этом деле — ни в зуб ногой. Ни рисовать, ни писать. Слушай, Леонид, не в службу, а в дружбу, давай, не откладывая надолго, пойдем прямо счас и выпустим стенгазету, а? Такую, чтоб кое-кто ахнул и зачесался!

— Но… надо сперва хотя бы заметки собрать.

— Милый! Да я тебе этих заметок за полчаса целый короб нагребу, только записывать успевай.

— Ну хорошо. А куда пойдем-то?

— Да ко мне домой. У меня все есть: и бумага, и кисти, и краски. Тепло опять же, никто не будет мешать.

Пошли. Шлыков шел размашисто, шаги в метр, Леонид едва за ним поспевал.

Дом оказался неподалеку, и уже минуты через три Шлыков проворно отпирал калитку, пропуская гостя вперед, вынимал из кованой проушины в дверях висячий замок.

— Проходи, проходи, Леня, смелее и раздевайся.

Квартирка у Шлыкова была небольшая — кухонька и горница, — но уютная, по-больничному чистая. Стол накрыт белой скатертью, никелированная двуспальная кровать — под тюлевым покрывалом, на подоконниках и на деревянных подставках — горшки со цветами. Во всем чувствовались опрятные женские руки, и, вспомнив свою холодную, грязную избу, Леонид позавидовал: вот бы в такой пожить.