Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 10)
— Ты давай к печке пока, погрейся, а я на стол соберу, — суетился Шлыков. — Поди, и не ели с другом сегодня?
— Это почему же не ели.
— Ну тогда всухомятку, конечно.
— Вот это вы угадали.
— Ну-у-у, парень! Я тебя таким борщом угощу! У меня старуха мастерица по этой части. Вроде и не из че. Сушеная картошка, сушеная капуста, консервы. А как приготовит, язык проглотишь. Честно говорю, не хвалясь.
— А где она сейчас… супруга?
— Так на работе. Она у меня лебедчицей на пятой шахте. Не женская работа, конечно, но где ее здесь, женскую работу, найдешь? — Разговаривая, Шлыков поставил на стол две тарелки запашистого борща, сковородку с шипящей тушенкой, нарезал крупными ломтями хлеба, две луковицы очистил.
— Давай, наворачивай!
После обеда он провел Леонида в горницу, достал из комода коробочку с красками, кисточки, карандаши, линейку, рулон плотного ватмана, отделил один лист, стал разглаживать на столе.
— Ну вот, — хохотнул неизвестно отчего и к чему. — Можешь писать название газеты — «Золотодобытчик», номер один. А я пока помаракую, что мы будем в нее помещать.
«Поместили» они сперва передовицу «Успехи и недостатки», в которой, по словам Шлыкова, «обобщили положение дел на участке за истекших полгода», несколько коротких заметок о лучших людях поселка. Это заняло две третьих листа.
— Так, — довольный успехом, Шлыков прошелся по горнице, почесал голый, стриженный под машинку, затылок. — А теперь, парень, надо разгильдяев продернуть. Во-первых, возчика Шульца, во-вторых, крепильщиков, что неделю назад за смену палец о палец не стукнули, но особо… Особо, Леня, на Степку Гаврикова надо накатать, на бульдозериста. Два раза обмораживал ноги по пьянке. Но мало что пьет, еще и дебоширит. Недавно в клубе кино сорвал. На прошлой неделе прогулял два дня, начальник участка стал выговаривать, он чуть не в драку. Да и так на работе почти всегда под газом, хотя, скажу тебе прямо, может работать, может… Ну, пожалуй, и хватит. Как раз будет, если с картинками сделать. Давай, соображай, что куда. Я в этом деле тебе не помощник. В сарайчик пока схожу, шпонок нарубить надо.
Леонид снова взялся за карандаши и кисти.
С Шульцем и с крепильщиками он справился быстро: один сидел на санях с бутылкой в руках и пел песни, другие спали вповалку во время работы — просто и ясно, а вот как половчее изобразить Гаврикова, призадумался. Может, как разгоняет из клуба народ? Не годится. Народ ни при чем. Или — как кидается на Драча? Тоже не то. Ползет с обмороженными ногами? Совсем глупо. И жестоко притом.
И вдруг в памяти проклюнулась частушка, которую он когда-то слыхал со сцены от заезжего конферансье. Частушка все и решила. Леонид нарисовал плачущий, с уныло опущенным ножом бульдозер, рядом зарывшегося в сугроб Гаврикова и снизу написал:
— Ну, парень! Ну, парень! Да ты прямо клад! — хохотал Шлыков, когда вернулся. — Вот это да! На всем прииске такой газеты и не видывали еще. Пошли!
— Куда?
— В контору. Прямо сейчас и повесим. Ну будет шуму, ну будет — это уж точно!
На другой день Леонид с утра занимался по дому…
Он отошел от плиты, где варил борщ по-колымски и бухнулся на кровать, усталый как черт.
Этот борщ по-колымски измотал его за какие-то тридцать минут сильнее, чем Хахалинов в шахте за целую смену. Леонид не только пожег руки, зачернил жирной гарью плиту и чуть не угробил казенную кастрюльку, но и избу закоптил так, что приходилось несколько раз распахивать двери. А все проклятая прессованная капуста.
Когда в кастрюльке закипела вода с горстью сушеной картошки, Леонид кинул туда и капусты, отломив кусочек от круга. Совсем небольшой кусочек, примерно с пачку кирпичного чая. Кинул и пошел подметать пол, решив, что если будет мало, потом добавит. Мгновения не прошло, почувствовал, как завоняло паленым, и увидел под потолком сноп густущего синего дыма. Сиганул к печке, а над кастрюлькой — большущая рыхлая шапка. Распаренная капуста набухала, как пена. Схватил ложку, подвернувшийся под руку тазик и стал торопливо отчерпывать, но не успевал; капуста перла через край на плиту. Отодвинул посудину от жара на кирпичи, а шапка все равно растет и растет. Плесканул из ковша со льдом. Перестала. Выбрал гущину почти до половины, долил, снова на плиту поставил. А едва нагрелась, опять началось…
Когда борщ дошел до кондиции по густоте, в избе было как в бане по-черному, а над ведерным тазиком для стирки белья бугрилась гора, похожая на шахтный отвал.
«С такими свойствами сушеной капусты нам с Васькой хватит круга на целую пятилетку», — глубокомысленно размышлял Леонид, натягивая на ноги край одеяла.
После всех треволнений и страстей-мордастей его сильно потянуло ко сну, и он не стал противиться этому, задремал.
Дверь распахнулась гулко и резко, как от хлесткого ветра.
Леонид вскочил, протирая глаза и трудно соображая, что происходит.
Посередине избы стоял скуластый, узколобый мужик в грязной засаленной телогрейке и с бумажной трубой в руках.
— Твоя работа? — прищурившись, безо всяких «здравствуй-прощай» выпятил он подбородок и с треском развернул трубу, которая оказалась стенной газетой. — Твоя?
— М-моя… — Леонид почувствовал, как лицо и шею начинает медленно жечь откуда-то изнутри. Он узнал в мужике того, с наколкой во всю грудь, который приставал к нему пьяный в бараке.
— Рад представиться, — ухмыльнулся криво мужик. — Так сказать, в натуральном виде. Гавриков. Степан Тимофеич.
— Н-ну… и что?
— А то… — мужик оскалился по-собачьи, блеснул стальными зубами. — А то, сосунок, если еще отмочишь такое, угроблю. Понял? А на первый раз пока — вот! — хлесь, хлесь, хлесь — задергал руками, превращая твердый лист ватмана в рваные длинные ленты. Скомкал эти ленты, скрутил жгутом и, швырнув Леониду под ноги, вышел из избы.
Шлыкова Леонид нашел в механической мастерской — низеньком сараюшке рядом с тракторным гаражом и подстанцией. Шлыков, изогнувшись коромыслом над верстаком, большущим рашпилем обдирал медную припайку с какой-то мудрено загнутой детали.
— А-а-а, Леня! — кивнул, отбросив напильник и вытирая рукавом с толстой верхней губы крупные капли пота. — Привет! Рад тебя видеть, дружище. Соскучился? — подмигнул. — Или так, от нечего делать забрел? Садись на чурбак, перекурим.
— Ко мне сейчас Гавриков приходил, — пожаловался Леонид. — Стенную газету в клочки изодрал и кинул под ноги.
— Да ты ш-ш-ш-то?! Шутишь или серьезно?
— Какие могут быть шутки.
— Ха-ха!
Леонид думал, что Шлыков сейчас начнет материться, кричать о безобразиях, возмущаться, куда-то побежит наводить порядки, а он заходил по мастерской покачивающейся петушиной походочкой, посмеиваясь и похлопывая себя ладонями по бокам.
— Ха-ха! — ликовал. — Ну все! Ну все! Теперь-то Гаврикову несдобровать. Я жда-а-а-л этого, жда-а-а-л! Теперь его упрячут куда положено. Сколько можно терпеть? Леня! — подошел к Леониду вплотную, уперся глазами в глаза. — А тебе — мой совет. Ни в коем случае не останавливайся на полдороге. Если хорошо постараться, можешь сделать точно такую же стенгазету?
— Конечно, — бухнул Леонид, не понимая еще, к чему клонит механик.
— Давай! И немедля. Нам с тобой ни в коем разе нельзя попускаться своим авторитетом.
Леонид замялся.
— Но я все равно не успею сегодня. В четыре на смену.
— Завтра закончишь, Леня, не переживай. Держи ключ. Я скоро приду.
Леонид вышел из мастерской и, как подневольный, потопал к дому Шлыкова. Ну что стоило отказаться? — думал. Он же горный техник, не борзописец, и выпускать стенгазеты не нанимался. Вон Ваську Хезму никто не заставляет делать еще что-то помимо работы. А он чем хуже Васьки? Шлыков тоже хорош. Прилип как банный лист к одному месту и не отклеишь. Но попробуй откажись — засмеет и уважать перестанет.
Он обогнул несколько заснеженных отвалов, что топорщились прямо между домами, вышел к поселковой бане и увидел Шульчиху.
Шульчиха в толстых ватных брюках, в пимах с надрезанными голяшками, без шали и в одной плисовой кофте, хватко и споро, как добрый мужик, колола дрова. Угнездит чурку в глубокую лунку в снегу, расставит ноги пошире, размахнется — хрясь! — и чурка со звоном разлетается надвое. Тут же берет вторую и таким же манером расправляется с нею, не собирая поленья, не складывая их в кучу.
— Здравствуйте, — поклонился Леонид, поравнявшись с разгоряченной в работе бабой.
Шульчиха разулыбалась было, поворачиваясь к Леониду, но вдруг насупилась, что-то буркнула и демонстративно потянулась за новой чуркой, выставив перед парнем крутой, умопомрачительный зад.
«Что это она? — удивился сконфуженный Леонид. — Не узнала? — и вдруг ссутулил узкие плечи, сообразив. — Да это же из-за Шульца. Ну дела-а-а!»
Он с опаской обошел Шульчиху стороной и побрел по тропинке дальше.
А Шлыков все еще вышагивал по мастерской, ухмылялся и потирал руки, приговаривая:
— Ну все, ну все! Достукался Гавриков!
Он ненавидел этого «закоренелого блатнягу», ненавидел всю «кадровую колымскую шантрапу» из бывших заключенных вроде Загайнова, Федотова, «черномазого» продавца Элико Гуринадзе. Все они ему казались злыднями, с которыми нужно держаться только на самых высоких тонах, ни в чем не давая поблажки. А еще лучше — потихонечку вообще избавляться от них.