Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 11)

Лет восемь назад, когда Шлыков после техникума только-только приехал на Колыму и устроился на прииске Бурхала бульдозеристом на вскрышные работы, он как-то на планерке крепко разнес своего напарника — бывшего «зэка», который, бросив работу, угнал машину на старый полигон, к старателям, и всю смену за какую-то долю фарта расчищал им участок. На планерке напарник ничего не сказал, а под вечер прикатил к домику Шлыкова, поддел ножом угол ветхой избенки и начал трясти.

— Выходи, сексот, и проси прощения! — заорал, высовываясь из кабины. — Не то в один миг сковырну халупу и все твое богатство в труху превращу. Ишь, праведник отыскался!

Избенка трещала. С потолка и со стен ошметьями отваливалась штукатурка.

Шлыкову бы спуститься спокойно с крыльца, отойти в сторонку да и посмеяться над дураком: давай, мол, давай, а я посмотрю — тот бы похорохорился, похорохорился да и отвалил восвояси, а Шлыков по неопытности струхнул: чего доброго и вправду развалит избенку, — взмолился:

— Опомнись, Егор Кондратьич! Зачем затеваешь такое? У меня жена больная лежит, сам едва на ногах стою, радикулит донимает. Прости, если что.

Через месяц Шлыкову пришлось уехать из Бурхалы. Его затуркали такие вот гавриковы, зашельмовали, как гончие зайца.

— Это который Шлыков? Тот, что в штаны навалил, когда Егор бульдозер к избе подогнал? Хо-хо-хо! Ха-ха-ха! Гы-ы-ы!

— Тьфу! — плюнул Шлыков в сердцах. — Даже через восемь лет и то муторно. Ладно. Идти надо. Проконтролировать. Чего доброго, сдрейфит еще парнишка да удерет.

В то время, как Шлыков торопился к дому, а Леонид, ругаясь про себя, шарился в его комоде, разыскивая краски и карандаши, в конторе участка бесновался перед Драчом подвыпивший Отто Вильгельмович Шульц.

— Не поету польше са дрофф. Не поету, и все. Кто дал прафо смеяться над человек? Рукать — мошно. Прокрессивка лишать — мошно. Но рисофать… — Он таращил красные глаза и в ярости теребил брезентовые рукавицы-верхонки. — Я приехал Колыма допровольно, я не на поселений. Сачем меня рисофать? Я что, врак?

— Да чего ты блажишь? — отбивался Драч. — Не видишь, нету уже твоего портрета. Пустая стена.

— Это не меняет никаких полошений! Ничего не меняет. Портрет фитель фесь Поковой. Каштый соплифый мальчишка смеется над Шульц.

— В Боковом нет мальчишек, не ври. Здесь одни взрослые.

Федотов с Василием отбурили забой раньше времени и вернулись домой сразу после обеда.

Войдя в барак, Федотов увидел: Степка Гавриков сидит за грязным столом и пьет спирт, закусывая мороженой луковицей, а рядом на лавке валяется разводной ключ.

— Ты чего? — покосился на Гаврикова Сидор Петрович. — С горя, что ли, пораньше решил нахлебаться?

— А я вот ыпокажу ым ызы горя! — пробурчал Гавриков, подвигая ключ ближе. — Счас накиряюсь и сочиню такой концерт в Боковом, что всем чертям тошно станет. И этого сопляка искалечу и Шлыкову тоже пузо пощекочу.

Федотов неторопливо стащил с плеч фуфайку, повесил, приладил на вешалку шапку, расчесался и так же неторопливо, раздумчиво вроде подался к столу. Подошел, посмотрел на Гаврикова сверху вниз, взял со стола банку с остатками спирта, повертел ее в руках и с силой швырнул в угол, в деревянную шайку. Потом таким же манером поступил и с разводным ключом.

— Ну-ну! — дернулся Гавриков. — Ты кор-роче, кор-роче! — однако не вскочил с лавки, не кинулся на Федотова. Только буравил его глазами да тяжело двигал челюстью.

— Степа! — тихо проговорил Федотов. — Я ведь не Драч. Меня на испуг не возьмешь. И дурака валять я тебе не позволю. Ты что, забыл нашу первую встречу? А, Степа? Слышишь? Забыл, говорю?

Гавриков ничего не ответил. Заскрипел зубами и отвернулся.

Их первая встреча случилась в один из зимних вечеров, когда Федотов, отсидев восьмилетний срок в лагере заключенных, переехал в Веселый.

Веселый в то время был совсем еще маленьким поселочком, и отдельной комнатушки ему не нашлось, хотя очень хотелось поселиться именно одному, именно в тихонькой комнатушке, где-нибудь на окраине, а не в шумном, многолюдном бараке. Бараки эти за восемь лет и так надоели до тошноты.

Но что было делать? Не уезжать же на другой прииск.

Поздно вечером, получив у завхоза необходимые вещи, он пришел в новый, только вчера заселенный барак, занял свободную койку в углу и тут же лег, усталый и выжатый после дневной беготни.

В бараке было гомонно, неспокойно.

Какой-то поджарый, узколобый парень, не то пьяный, не то притворившийся пьяным, шатался между коек, между столов, приставал к мужикам. У одного кусок хлеба из рук выбьет, с другого одеяло стянет, третьего, будто слугу, заставляет налить из бачка и поднести ему кружку воды. Никто с парнем не связывался, все норовили отделаться от него побыстрей и полегче.

«Видать, не обстрелянный народ, — подумал Федотов. — Боятся».

А парень наглел все больше и больше.

— Пас-с-с-куды! — кричал. — На цырлах заставлю ходить. Вы знаете, кто я? Меня вся Колыма боится! Я в лагере десять лет мазу тянул. Я в армии Рокоссовского воевал!

«Дурак! — усмехался Федотов. — Блатного из себя корчишь, а сам в лагере наверняка параши из-под блатных выносил».

Ему хорошо был знаком тип таких вот «мазотянутелей», любивших поизгаляться над несведущим человеком и становившихся тише воды и ниже травы перед теми, за кого они себя выдают.

— Ты, вояка! — спокойно сказал, не поднимая головы с подушки. — А ну, заткнись. Надоело!

— Шьто?! — подпрыгнул парень и одним махом очутился у койки Федотова. — Шьто? — просвистел, сев к нему в ноги. — А ню повтори! Повтори, шьто сказал, сюка, не то попишю!

Федотов не пошевелился, по-прежнему с усмешкой наблюдая за парнем.

— Ты знаешь, за шьто я попал? — заорал тот, выставив перед Федотовым неизвестно откуда взявшийся ржавый ножишко. — Я человека убил! Вилами заколол гада по пьянке в тридцать седьмом. А мне пятьдесят восьмую пришили. И написали: террорист-одиночка с левым уклоном. Понял? Мне с человека кишки выпустить — тьфу! Понял? У меня срок был — сто двадцать пять. Понял? А потому даю две минуты. Дуй к порогу, становись на колени и молись на меня.

Барак затих. Люди, как загипнотизированные, с открытыми ртами ждали, что будет дальше.

За восемь лет заключения Федотов повидал всякого, но с такой откровенной наглостью повстречался впервые. Все в нем кипело. Он не мог больше сдерживаться.

— Сейчас, — хрипло сказал, поднимаясь.

В два прыжка он оказался у печки, схватил увесистую клюку из шестигранного бурового железа и, развернувшись, вытянул парня вдоль хребта.

Тот скрипуче «икнул», изогнулся дугой и медленно-медленно, словно боясь потревожить кого-то, пошел к своей койке.

— Так не забыл эту встречу, Гавриков? — повторил Федотов. — Запомни! Хоть словом заденешь парня, будешь иметь дело со мной.

— Ленька, а Леньк! Слышь. Посмотри на меня. Посмотри, хорошо или нет?

Леонид прихлопнул книгу, оторвал голову от подушки и посмотрел на Ваську с ухмылкой.

— Отлично. Хоть сейчас в зоопарк.

— Да я серьезно.

— И я серьезно. Кого это ты интересно решил ошеломить красотой. Уж не Шульчиху?

— Дурак.

Часа полтора кряду Васька Хезма наводил чугунным утюгом стрелки на свои новые, ни разу не надеванные шевиотовые штаны, купленные с первой получки, драил щеткой до сального лоска ботинки, пришивал к коротенькой «москвичке» недостающие пуговицы, а теперь, нарядившись, вертелся перед осколком зеркала, вставленного в косячную щель, тормошил Леонида.

— Ну глянь, глянь, не косит? Слышь, не косит?

— Чего там у тебя закосило?

Сегодня в Боковой в честь воскресенья привезли кино, и Ваське взбрело в голову показаться в клубе по-городскому. Леониду все это было смешно, и он не мог спокойно смотреть на чудачества Васьки.

— Обморозишь ноги в своих корочках. Это тебе не кинотеатр имени Горького. Обыкновенный барак, притом старый.

— Не обморожу, — бодрился Васька. — Шульчиха с самого обеда обе печки шурует.

— Ну ладно. Пусть шурует. А к чему ты вырядился такую рань? Ведь до кино еще три с гаком часа.

— Так тебе показаться и приготовиться.

— Книгу бы почитал, чем готовиться.

— А! — махнул рукой Васька. — У тебя одно на уме, бирюк. Лопнешь скоро от этих книг. — Он нехотя переоделся, послонялся по избе и от нечего делать плюхнулся на кровать, задымил сигаретой.

Скрипнула дверь.

Леонид вскочил на ноги почти в один миг с Васькой, удивляясь, что за нежданный гость — к ним приходили нечасто.

У порога стоял Сидор Петрович Федотов. В добротном синем пальто, в меховой шапке. Щеки и подбородок чисто выбриты, с синим отливом, усы остро топорщатся, в черных глазах праздничный блеск.

— Ничего не знаете? — подмигнул, поздоровавшись.

— Нет, — чуть не в голос ответили парни.

— А какое нынче число?

— Двенадцатое.