Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 8)

— Да-е-е-е-шь! С таким дружить — горя не знать. Я, понимаешь, выше международной тройки никак не могу подняться. Башка у меня, понимаешь, какая-то… — повертел рукой у виска. — Хотел в ФЗУ махнуть, да мать жалко, плачет: «Кончай десять классов, и все». Ну кончай так кончай… Слышь, Ленька, будешь мне помогать? Я же в вашу школу перехожу. В одном классе будем учиться. Будешь?

— Еще бы!

— Вот и добро. А этих полудурков не бойся. Держись за меня.

— А вдруг они и тебя…

— Меня-а-а? Ха-ха! — Васька выпятил грудь. — Да я второй год в секции бокса при лесозаводском клубе занимаюсь. И они это знают.

Леонид с уважением посмотрел на Васькины руки. Мускулы, как булыжники, гуляют под кожей. С таким парнем не пропадешь.

А Васька, тем временем что-то обдумав, сказал:

— Слышь, Ленька. У меня завтра свободный день. Пойдем вместе по землянику. На гари, под Волково. Ягоды-ы-ы — хоть лопатой греби.

— Пойдем.

— Я к тебе забегу тогда. Скажи, где живешь.

— Садовая, тридцать четыре. И вот еще что. Если мы вправду будем учиться вместе, я сяду только с тобой.

Все три года, с восьмого и по десятый, они просидели за одной партой на удивление и на зло литераторши Анны Петровны, не понимавшей, как это Леонид Курыгин, лучший ученик класса, его гордость и слава, редактор общешкольной газеты, бичующий разгильдяйство и разгильдяев, может дружить с каким-то нерадивым корягой Земиным.

А Васька и впрямь не блистал успехами. Перекатывался с двойки на тройку, пробавлялся подсказками и списыванием, зато вне школы, как говорится, гремел. Играл на альте в заводском духовом оркестре, дрался, испытывая новые приемы бокса, с деревенской шпаной, вовсю крутил с девчонками, был на «ты» со взрослыми мужиками.

— Мой лучший друг и… что называется шеф, — с гордостью представлял он Леонида своим знакомым.

Но если говорить правду, «шефом» был не Леонид, а он, Васька Хезма. С первых дней их дружбы как-то так повелось, что Леонид во всем подчинялся Ваське. Скажет Васька: поехали на сора́ за диким луком — и едут, хоть Леониду порой неохота. Скажет Васька: пошли на танцы, хоть и знает, что Леонид вообще не танцует, — идут.

А с «помощью в учебе» и вовсе ерунда получалась. Начнет его Леонид корить за то, что лодыря корчит, что мог бы учиться не хуже других, занимайся серьезно, тот лишь рукой махнет:

— Да ну тебя! Ты лучше вон задачку реши за меня. Обещал ведь помогать. Помогай!

И Леонид решал.

Но задачка — задачкой. Ее решить можно. И домашнее сочинение за друга написать можно. Но как быть с заданием устным? Здесь Леонид был бессилен. И Васька пускался на хитрость.

По немецкому языку преподавала в их классе некая Агата Яновна Кунгель из переселенцев-волжан. Говорила она на родном языке, по мнению знатоков, с жутчайшим акцентом, зато с учеников своих снимала по семь шкур. Стоило один раз не приготовить урок — и двойка, в лучшем случае тройка за четверть даже ударникам была обеспечена.

Но не без слабостей человек. Имелась слабость и у Агаты Яновны. Она буквально таяла, если кто-нибудь из учеников самостоятельно выучивал несколько фраз и пытался с ней говорить по-немецки, особенно на темы, не имеющие отношения к школьной программе.

Васька Хезма мгновенно уяснил это для себя и, когда не «успевал» приготовить урок, что случалось довольно часто, блестяще обводил Агату Яновну вокруг пальца.

— Агата Яновна, — жалобно говорил, прижимая руку к груди, едва «немка» входила в класс. — Ихь бин кранк. — Я болен.

— О-о-о! — заводила водянистые глаза Агата Яновна. — Опять! Бедный мальчик! — И поспешно кивала: — Зетцен зи зих. Зетцен зи зих, Вася. Садитесь, пожалуйста.

Класс потел и терзался, с хрустом листал словари и пускал очи долу, не в силах ответить на трудный вопрос, а Васька сидел потихоньку и похихикивал в парту, хитро поглядывая на Леонида.

Леонид на него не сердился. Он даже порой завидовал Ваське, Васькиной лихости и непосредственности и, не задумываясь, прощал другу все его «прегрешения».

Но были два случая — это уже не в школе, а в техникуме, — которые Леонид до сих пор не может простить. Просто запрятал обиду подальше, заглушил насильственно в себе, а она нет-нет да и вынырнет этаким крохотным воспоминанием-поплавочком. Вынырнет и даст о себе знать. И ничего нельзя с нею сделать.

Задали им курсовой проект по деталям машин. Васька, по обыкновению, дотянул до последнего дня, едва-едва написав пояснительную записку, а чертеж так и не начертил. Походил-походил по общежитию, оделся, купил бутылку вина, выпил и завалился спать: будь что будет, все трын-трава.

«Вот поросенок! — злился Леонид. — Ему же вкатают двойку. Из техникума вытурят к чертовой бабушке. В который раз такие выходки».

Взял пояснительную записку, прочитал от корки до корки, стал прикреплять кнопками к столу ватманский лист. Прочертил всю ночь. Последний штрих накладывал уже при дневном свете.

Васька встал с помятой, в складках, физиономией. Подошел к столу:

— Мой? — спросил, ткнув пальцем в чертеж.

— Твой.

— Нич-чего. А какой масштаб?

— Один к пяти.

— А ты что, не мог сделать один к десяти? Посмотри, у тебя верхняя кромка детали почти упирается в рамку.

Леонид кинул на пол рейсшину и молча вышел из комнаты.

Второй случай произошел семестр спустя. За пропуски занятий Ваську лишили стипендии: через день ходил на товарный железнодорожный вокзал разгружать вагоны с каменным углем. А стипендия была немалая — тридцать девять рублей.

В день получки, пользуясь правами комсорга, Леонид собрал группу.

— Парни! — выступил с речью. — Земина лишили стипендии. Это может случиться с каждым. Нас тридцать человек. По рублю с носа — тридцать целковых. А тридцать целковых Земину хватит на месяц. Как смотрите? Если кто против, скажите.

Против никого не было. Леонид собрал деньги и торжественно вручил Ваське. Васька куда-то исчез.

Пришел в общежитие в десять часов вечера. Пьяный.

— Л-леня, п-прости! — хлюпал носом. — Такой день… Дружба… Б-братство… Все за одного, один за всех! Не м-мог я, не м-мог… П-прости…

— Да ладно тебе. Ложись спать.

— Т-с-с-с! — Васька приложил к губам указательный палец, повеселел как-то. — Слышь, Ленька! Д-дай мне свое пальто на вечер, а. Меня на крыльце одна принцесса ждет. Неудобно в моем обдергае. А? Слышь…

— Бери, бери! — взорвался Леонид. — Можешь еще деньжат прихватить. На ресторан. Мне сегодня вон отец прислал пятьдесят на штаны и вельветку. Черт с ней, с вельветкой и со штанами. Бери!

— А ч-чего. Возьму, если дашь. Денег у меня — н-н-ни гроша.

Но каким бы «забулдыжным» ни был Василий, уже на первой производственной практике Леонид увидел, что работать он может, и так, как ему, Леониду, никогда не суметь.

Василия в бригаде приняли с первых дней, хвалили за ухватистость и сноровку, давали самостоятельные задания, а Леонида дальше подсобников не пускали, поза глаза насмехаясь над его неумением быстро соображать и ловко управляться с делом. Леонид замечал это и еще больше робел и нервничал, хотя вслух никогда не жаловался. Василий всячески старался ему подсобить, ничуть не гордясь своим первенством, наоборот, даже стесняясь его.

Однажды старший звена Копылов, не любивший Леонида больше всех, приказал ему отбурить забой в восстающем, нарочно не сказав, какой надо делать вруб, дескать, ты ученый, сам смекай. Василий бурил в восстающих самостоятельно уже несколько раз и потому шепнул Леониду:

— Может, вместе помаракуем?

— Вася, мне хочется доказать самому. Самому, понимаешь?

Отрубил он вроде как положено, но, видать, занизил углы шпуров, и когда сделали отладку, шпуры эти выстрелили зарядами, как холостые патроны, не оторвав от забоя ни кусочка породы. Хорошо, что отладку проводили между сменами, и Леонид не увидел результата, как не увидели его Копылов и другие члены звена. Зато Василию повезло. Как говорят, не было бы счастья да несчастье помогло.

Когда вышли из шахты, в раздевалке встретился бригадир их комплексной бригады дядя Коля Миронов.

— Ребята, — сказал, — заболел Авдеев. Кому-то придется вернуться и подменить.

Возвращаться и вкалывать еще шесть часов никому не хотелось. Василию тоже, но он не посмел отказаться.

В шахте дядя Коля первым делом пошел осматривать забой. Василий — за ним.

— Мать моя! — всплеснул руками бригадир, едва они протиснулись в восстающий. — За последние десять лет впервые вижу такое. Кто бурил? Неужели этому охламону Курыгину доверили, черт бы его побрал?

Василия передернуло.

— Дядя Коля, — сдерживаясь, процедил. — Не смейте так говорить про Леньку. Вы его совсем не знаете. Он может… может… В общем, промахи у каждого могут случиться. А мордовать человека… так можно всю веру вышибить из башки.

— Ишь ты! — Миронов долго смотрел на Василия пристальными умными глазами. — Веру, говоришь, вышибить? Это ты, пожалуй, правду заметил. Но что же теперь делать прикажешь? Целая человекосмена для бригады пропала.

— Черт с ней, с человекосменой! Человек поважней.

— Ладно, человек. Бери перфоратор и перебуривай.

Василий кинулся к нему, раскрыл было рот, но тот отмахнулся:

— Понял. Никто ничего не узнает.