Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 30)
Вчера вечером он бросил на ночь в Сандружиной заводи пару частушек да пару трехстенок, хотел их проверить сразу же по утру, но занялся завалинкой и забыл. А река не дремала. Понаносила листа. Теперь вот повозишься со снастями.
Кинув в лодку кузовок, Евсей Кузьмич умастился на беседке получше и в несколько гребков оказался на середине реки. Ходкая лодка легко заскользила вниз по течению.
Замелькали прибрежные кусты и песчаные отмели, и вскоре Евсей Кузьмич оказался у Монастырского яра, на котором шумели тугие, размашисто-коренастые кедры. Они подступали к яру густой стеной и обрывались здесь, будто срезанные ножом.
У некоторых даже корни на виду были, висели плетями над глинистой осыпью.
Евсей Кузьмич перестал грести и залюбовался темно-зелеными густохвойными деревьями, макушки и верхние сучья которых были сплошь усыпаны крупными, сизыми от спелости шишками.
— Господи! — прошептал старик. — Сколько добра! И все ведь прахом пойдет, никому ничего не достанется.
Вспомнилось ему вдруг, как когда-то в этих кедрачах по осени тесно было от людей, и гул стоял на всю Шилку от их радостных праздничных голосов, стука байдонов по сучьям да по стволам.
До сотни, а то и больше вагинцев собиралось во время шишкобоя в Монастырском бору.
Да только ли здесь?
Вагино стоит как раз в таком месте, где шустрая Шилка, пробившись через таежные топи, чащобы и каменистые перекаты, выныривает из густого пойменного чернолесья на широкую, светлую луговину, будто красная девица из горницы тесной на просторный весенний двор. С одной стороны луговину огибает старый сосновый бор, с другой, от Монастырского яра — буйный столетний кедрач, словно белым кружевом окаймленный березняком, а на том берегу реки, вдоль закраек проточек и заводей, пышно зеленеют черемушники, ракитники и смородинники, за которыми начинаются медоносные долы-верети, согры и лесные озера.
Все это ежегодно давало уйму добра, которого хватало не только для себя, но и на продажу, на сдачу.
Бывало, с перволедьем, по санному пути один за другим из Вагино уходили обозы с лесной благодатью: грибами да клюквой, орехом да дичью, рыбой да медом, — чтобы вернуться обратно к Октябрьским праздникам с одеждой-обувкой, с книжками да базарными лакомствами.
Не легко, понятно, все доставалось, не за всяко просто. Охотника девятая заря кормит, а лесу — каково кликнешь, таково и откликнется. Потому вагинцы не только умели брать…
Недалеко от деревни есть узкое и длинное озеро Карасиное, со всех сторон окруженное пихтачами да ельниками.
Случалось, упадет подгнившее дерево в воду, перегородит улова — всей деревней поднимаются мужики убирать, чтобы чистым озеро было, чтобы не рвались снасти о сучья, чтобы нагуливалась на просторе рыба.
А не дай бог чья-нибудь собака сорвется летом с цепи, принесет с болота утенка, — тут же сходка у дома хозяина.
— Привяжи, Егор, животину, — говорят мужики, — чтобы прежде время дичь не губила. Ты что, последний год на свете живешь, и детей нет у тебя, и внуков не будет? Чем же им питаться прикажешь, если пойдет по лесу разор?
Грустно было вспоминать обо всем этом Евсею Кузьмичу.
А вроде на первый-то взгляд чего бы грустить? Все равно ведь прожитого, что пролитого — не вернешь. А меньше людей в лесу — больше добра на корню.
Только вот какая радость от такого добра — когда оно на корню и никому не достанется?
Месяц назад пошел он в Егоровы сосняки, а там все боровые елани синие, будто ситцем плотным покрыты. Черника! Не выдержал Евсей Кузьмич, давай собирать. День собирал, и два, и три — да что один соберешь. Наполнил восемь ведер, пошел в Ерзовку договариваться с заготпунктом. А там заготовитель и говорит:
— Чернику не принимаем, старик. Если бы ты на грибы договор заключил, другой табак. На грибы у нас план спустили.
Так и вышел отворот поворот, и все старания в пшик превратились.
А потом и неправильно это: меньше людей в лесу — больше добра на корню. Нет, неправильно.
Лесу — хозяин нужен. Без хозяина лес, как и дом, — сирота.
Взять Кукушкины гари. В прежние времена сколько там малины да шиповника было. В военные годы тоннами на лекарства сушили. А все потому, что ежегодно осинник срубали, который пер там, как на дрожжах. Не стали срубать, и затянуло все, как крапивой, мелколесьем, и малиннику с шиповником конец наступил.
То же самое и с озером Карасиным. Закорежило его буреломом да трухлявым окорьем после таежного пала, и карась пошел совсем не такой. Мелкий и тощий карась, с болотным душком.
О Шилке и говорить не приходится. В Шилке совсем паршивая рыба сейчас: чебак, красноперка да ерш с пескарем — вот и все. Полуязок какой — так изредка попадается.
А раньше и щука-метровка не редкость была, и язя добывать приходилось.
Все потому, что мельница в верховьях стояла, а за мельничной плотиной — плесы широкие, тихие да богатые кормом. Вся рыба нерестилась в тех плесах.
Ушли люди, не стало мельницы, не стало и плесов. Бегает сейчас рыба в разлив по сорам, мечет икру на травяном мелководье, а чуть спадет вода — вся икра на кустах, вялится для воронья.
Горше горького смотреть на все это Евсею Кузьмичу, и он в весеннюю пору даже не выплывает на плесы.
А разве осенью легче?
— Только глянешь на что, только ворохнешь в голове одно, — заговорил сам с собой старик, — так и начнет все разматываться клубком. Лучше не ворошить, не разматывать.
Он гребнул веслом посильнее, завернул в Авдотьин залив и тут увидел, что первую сеть и впрямь забило листом. Да не только сеть. Весь залив был желтехонек от листа. И лодка шуршала по нему, будто шла по песку.
— Язви тебя! — заругался Евсей Кузьмич. — Это где же ветер-от? Ветер-от где? Какой же леший полезет в сеть под таким листом…
Однако в сети, когда он осторожно выбрал ее в лодку, трепыхалось с полсотни ельцов и несколько окуней. Это было немало по нынешним временам, и Евсей Кузьмич повеселел:
— Эдак, эдак! Не зря работка проделана. Будет чем ерзовцев попотчевать.
В двух других снастях тоже оказалось не пусто.
Перебираясь из заводи в заводь, с плеса на плес, старик подплыл к невеликой проточке, заросшей густым тальником, и стал продираться через тальник в небольшое улово, где стояла последняя сеть-трехстенка. Тут он услышал спереди такое сильное хлюпанье, что ему показалось, будто сразу несколько баб полоскало белье.
— Неужто щука-метровка, а?
Евсей Кузьмич бросил весло и схватился за куст, чтобы одним рывком вытолкнуть лодку из тальника. И еще издали увидел необычайное.
Сеть была сорвана с одной тычки и полоскалась у другой, скрученная мочалкой. А внутри «мочалки» опутанное, как муха паучьей тенетой, билось что-то большое и сильное.
— Да, никак, выдра, ма-а-а-тть честная! — воскликнул Евсей Кузьмич и затормозил лодку, не зная, что делать. — Как же тебя угораздило запутаться в сеть? На рыбу даровую, видать, позарилась, осторожность не соблюла. И вот… сама попалась, как кур в ощип… Что же вот делать теперь с тобой прикажешь? Что же делать-то, а? — повторил он, чувствуя, как вместе с недовольством, со злостью на выдру, забравшуюся в снасть, в нем просыпается какая-то непонятная жалость к этому зверьку. — Может, подсобить тебе, а? А заодно и выручить снасть, если чо от нее осталось… Хотя как выручишь, как подсобишь?
Тут Евсей Кузьмич заметил у берега длинную жердь, валежину, и поплыл к ней, решив, что жердью он подцепит снизу тетиву и поможет зверю выпутаться из снасти.
Но выдра, из последних сил дернувшись длинным и гибким телом, сама вырвалась и тут же ушла в глубину, только пузыри залопались по воде прямой и тонкой дорожкой.
— От зараза! — хлопнув ладонями по коленям, ахнул Евсей Кузьмич.
Он подплыл к сети, втащил ее в лодку. От сети остались одни измочаленные обрывки, как от тряпки, которой годами мыли полы.
— А сеть-то была-а-а! — сказал со вздохом старик. — В самом районе куплена за полсотни рублей. Такой износу бы не было. — И повторил: — От зараза! А я-то… Еще и подсобить захотел…
Старик швырнул обрывки сети в кусты — они и под порог не годились, — взял весло и в сердцах повернул лодку к выходу из Филюшкина улова.
Монастырского яра он достиг близко к сумеркам.
Не торопился. Куда торопиться? Да и настроение было не шибко-то бравое.
Лезло в голову разное.
Вспоминалось, например, как рыбачили в Вагино.
Не в одиночку, как он теперь, — сетенками, которые зверь переводит. Бригадами. Невода забрасывали по полтораста метров и тащили их лошадьми. Бывало, по два в один вкладывали: столько рыбы водилось. Тоню дадут — и на всю деревню от пуза. Мотня трещала, когда выбирали.
И хоть ставили порой крупные верши, заедками перехватывали устья проток, а все же больше глянулось вагинцам неводить. На плесах, что разливались по сорам выше мельницы, на Карасином да Щучьем озерах.
Особенно памятными были рыбалки: на Первое мая, после окончания весенних полевых работ да перед началом уборки.
Выходили на берега всей деревней с женами, с ребятишками, во главе с председателем колхоза Феофаном Фомичом Коровиным. Захватывали артельный котел, вина большой лагун припасали загодя.
Дадут мужики тоню, вытащат невод, бабы уху варить давай, рыбу жарить да парить прямо у водоема. Нажарят-напарят, и пошла потеха, застолье веселое, песни да пляски.