Николай Волокитин – Демидов кедр (страница 31)
Тут Евсей Кузьмич не ленись — разводи мехи своей гармошки-двухрядки, ублажай народ.
Играл Евсей Кузьмич в былые времена, шибко играл. Откуда что бралось. Никто не учил его музыке, сама она лилась из него. Гармошка и сейчас та стоит под кроватью, только не достает он ее, отпала охота.
А то и на промысел брал. На одних правах с ружьецом. Вечером в избушке после охоты как ударит пальцами по ладам — стены качались, и дружки-товарищи, уставшие за день, начинали в такт притоптывать броднями.
— Эхе-хе, — вздыхает Евсей Кузьмич, побулькивая веслом. — Золотое время — молодые лета. Квас молодой и тот играет. Что уж о человеке-то толковать?
Он посмотрел на Монастырский кедрач и снова вздохнул.
Задумчив и неподвижен был кедрач в предсумеречной тиши. Солнце перевалило через него, и теперь только отдельные светлые лучики, тонкие, как паутинки, поблескивали между деревьев.
Пройдет немного времени — и они погаснут. И тогда кедрач из темно-зеленого сделается совсем черным. Гукнет дикий голубь, отзовется ему из чащи дремучим хохотом филин — и настанет осенняя ночь, долгая-долгая и невыносимая, как ожидание.
Будет Евсей Кузьмич томиться в бессоннице, ворочаться на постели, выходить на крыльцо, прислушиваясь к ночи.
«Скорей бы утро да в Ерзовку, к народу. А то рехнешься от одиночества», — подумал старик, огибая крутой Монастырский яр.
Он гребнул веслом посильнее — и в носу лодчонки забурлила вода.
Из-за поворота медленно выплывало Вагино.
А над деревней, как диковинный зеленый собор, высился одинокий, раскидистый и мощный Демидов кедр…
…Рассказывали, что когда-то давным-давно его посадил на взгорье, чуть в стороне от бора, старый казак Демид в честь рождения первенца-сына.
Ухватист и удачлив был Демид, всем в жизни доволен, но вот самого главного, самого сущного ему не хватало. Не было детей у Демида. И молодость давно миновала, и зрелый возраст прошел, за пять десятков перевалило, а нет наследника, и только — хоть головой о речные валуны колотись.
Смертной тоской тосковал Демид. Что только не делал. И на моленья к староверам в глухие урочища ходил, и дорогие свечи в православной церкви ставил на аналой, и бабу свою по знахаркам водил…
И вот понесла жена на пятом десятке. И родила сына.
Неделю на радостях угощал Демид всю деревню. Неделю пил и плясал сам и других на круг выводил. А потом взял лопату, вышел за поскотину на светлый, солнечный и чистый угор и посередине его вкопал в землю крохотный саженец. Каждый день холил его, и вымахал кедр на диво вагинцам и приезжему люду здоровый и сильный.
Давно нет в живых не только Демида, но и сына его, и внука, а кедр стоит на земле, зеленеет, шумит могучею кроной. Снизу он коренаст, присадист, ветви почти к земле прикасаются, и корявый ствол с обнаженными корнями вдвоем едва ли обхватишь, а сверху широк и раскидист, и каждая ветвь — что дерево.
До сих пор плодоносит кедр, и шишки его не продолговатые, не похожие на утиные яйца, они круглые, тяжелые, с голубоватой кожурой и с крупными, сочными орехами. Поспевают эти орехи медленно, гораздо позже, чем на других деревьях, но зато и держатся на ветвях долго-долго.
Раньше шишки с него так и сбивали в октябре-ноябре, и сбивали осторожно, умело — не колотушками, не байдонами, а тоненькими шестами, взобравшись на сучья. Сам Евсей Кузьмич и в прежние времена не сбивал и сейчас не сбивает. Он собирает опавшие.
Вкус ореха в опавших, прокаленных морозом шишках — особый, ни с чем не сравнимый. Не чета ни жареному, ни вареному, ни высушенному в русской печи…
Смотрел Евсей Кузьмич на Демидов кедр, и виделись ему дни, когда Вагино было еще многолюдным, живым, и думать не думал о том, какая судьба ему предназначена.
Любила возле кедра молодежь собираться. Здесь и хороводы водили, и по весне в лапту и городки играли, здесь парни с девками в любви объяснялись.
В деревне знали: коль повел Иван Марью или Василий Татьяну к Демидову кедру, значит, скоро на свадьбе гулять…
Евсей Кузьмич оторвал взгляд от кедра, скользнул глазами по берегу, по домам и вдруг… защурился, шаркнул по бровям ладонью, не веря тому, что видит.
Посреди пустынной деревни стояла грузовая машина.
Глава вторая
Старик еще не вытащил лодки, а к нему по заросшей бурьяном дорожке, бывшей когда-то извозом, уже спускался мужик.
Невысокого роста, плотный, на широком губастом лице рябинки, как соты, обутый в ладные сапоги, в брюках галифе, на плечах брезентовая тужурка.
— Здравствуй, Евсей Кузьмич! — крикнул весело, подавая тяжелую пятерню. — Не признаешь?
— Здорово, здорово, паря! — ответил старик сердечно, как близкому человеку, и прищурил глаза. — А вот насчет признанья не обессудь. Не признаю, брат, тебя, По приметам дак и вижу вроде впервые.
Мужик усмехнулся.
— А ты Коровина не знал?
— Уж не Феофана ли Фомича?
— Кого ж больше.
— Ну как не знать, как не знать, паря! Постой… Да ты ни его ли сынок? Не Петра ль Феофаныч?
— Ну вот, — захохотал мужик. — А говоришь, что впервые видишь.
— Дак… Сколь лет-то прошло. И был ты тогда… с соплями под носом. А ноне, смотри, какой мужичишша! Откуда это тебя занесло? Как жизнь-то? Батька как? Жив ли, здоров?
— Похоронили, — посмурнел лицом Петра Феофаныч, и Евсей Кузьмич сконфузился, заспешил:
— Фу, господи помилуй! Прости меня на недобром слове. Совсем из ума выживаю. Гостя в дом приглашать перво-наперво надо, а я с речами глупыми подступил… Пошли, брат, в избу. Пошли, пошли!
Старик задернул на берег лодку, подхватил кузовок и весло, гость сграбастал в охапку мокрые снасти, и они стали подниматься по тропе на ярок.
Изба Евсея Кузьмича стояла почти у самого берега, и через минуту они были возле ворот.
— А собаки что, нет? — спросил гость, останавливаясь и с опаской заглядывая в ограду.
— Иди смело, не бойся. Нету собаки. Испустила дух нонешним летом, сердешная. От старости. А новую пока не завел.
Петра Феофаныч шагнул.
— Ну и тяжесть, — выдохнул, кидая сети на пол завозни. — С непривычки-то аж в спину кольнуло.
— Ишь ты, хлипкий какой, — засмеялся Евсей Кузьмич и заглянул на новенькую порожнюю машину, что стояла в пожухлой крапиве поодаль. — Никак шофером служишь? Шофера ноне таки. Как прынцы. Токо баранку вертеть. А чтобы мешок там поднять или ящик в кузов закинуть — и не подумай. Оттого и силенки, как в курице, хоть и на вид бугаи.
— Да нет, не шофер я, — сказал Петра Феофаныч серьезно, с едва заметной горлинкой. — В начальстве хожу. А это так, для разнообразия сел за баранку.
— Ну-ну, — неопределенно хмыкнул Евсей Кузьмич и снова заторопился. — Давай, давай, проходи, дорогой. Вон рукомойник, вон полотенец, споласкивайся с дороги, а я живчиком на стол сгоношу. Гостю завсегда — перво-наперво еда. А беседа — хороша после обеда…
Проворно, будто в одночасье скостили десяток годков, Евсей Кузьмич принес дровец, растопил печку, стал чистить рыбу. Потом достал из подполья соленых груздей, навалил полную чашку меду с желтыми, ноздреватыми сотами, кинулся в чуланчик к лагушку, где с июля месяца бродила, набирая крепкую силу, густая черемуховая настойка.
Все это делал он с необычайной, приподнятой радостью, как невеста-перестарка, к которой пришли наконец долгожданные сваты.
Петра Феофаныч мылся неторопливо и основательно. Долго тер полотенцем бугристую, красную шею. Освежившись, подался на речку, постоял там с полчаса у бывшей плотины, посмотрел на окрестные леса, на деревню и только после этого вернулся в дом, прихватив из кабинки пару запотевших бутылок белой.
— Ну, за встречу, что ли? — сказал, тряхнув ими, будто бы колокольцами.
— За встречу, за встречу! — весь просиял старик, снимая с печки шкваркающую сковородку. — Садись, паря, садись. Все готово к застолью.
Они сидели друг против друга, размягченные, красные после выпитой водки, после добротной крестьянской еды, и неторопливо вели беседу.
— Дак, говоришь, какими ветрами занесло тебя, Феофаныч, в родную деревню после стольких-то лет? — спрашивал Евсей Кузьмич, пододвигая гостю полную кружку с запашистой настойкой.
С ответом гость не спешил.
— Как тебе сказать, — пожал крутыми плечами. — Вроде и по делу и просто так.
— Не уразумею чо-то тебя.
— А и не просто уразуметь, — улыбнулся Петра Феофаныч. — Перво-наперво то, что работаю бригадиром в межколхозлесхозе. Вот уже четвертый годок. Лесничество наше, помимо всего прочего, еще и лес заготовляет, гасильным шестом с алюминиевым заводом торгует. Вот и ездим, изыскиваем места, где взять побольше да посподручней. А тут услышал как-то, что ты в Вагино и по сей день живешь, дай, думаю, навещу. Поговорим, поохочусь немного, а заодно, может, и делянки под вырубки угляжу. Тут ведь у тебя как раз граница проходит между государственными и нашими, межколхозными, лесами.
— Так-так. Значит, ты в районе, в Таланске, живешь теперь? Ну, а раньше-то где пребывал?
— Всего и не перескажешь, — вздохнул Петра Феофаныч. — После того как отца перевели в Журавлиху, восемь лет там сидели. Потом четыре года в Болотном. В Болотном и скончался родитель мой. Доконало его в конце концов колхозное председательство. Ну а я… Я вскорости на свои ноги стал. И многое понял из примера родителя. После армии завербовался сперва на Сахалин, потом в Хабаровске жил три года, потом еще в разных местах.