Николай Власов – Битва, изменившая мир. Кёниггрец, 3 июля 1866 г. (страница 17)
Глазам прусских офицеров, встретивших утро 4 июля на поле сражения, предстала печальная картина. Битва разворачивалась на сравнительно небольшом пространстве — примерно 8 километров с севера на юг и 5 километров с запада на восток. Теперь все оно было покрыто телами убитых, брошенным оружием, разбитыми повозками и раскиданными личными вещами. Отовсюду раздавались крики раненых. Некоторые просили застрелить их, чтобы положить конец мучениям. Судьба раненого в крупных сражениях середины XIX века была незавидной: медицинские службы не справлялись со своевременной эвакуацией с поля боя и оказанием необходимой помощи, а отсутствие антисептиков приводило к высокой смертности даже от легких ранений. Еще много дней спустя после сражения поле битвы производило жуткое впечатление. Только постепенно раны зарастали, и сегодня о событиях полуторавековой давности к северо-западу от Кёниггреца (Градец-Кралове) напоминает лишь россыпь военных мемориалов, которых особенно много в районе Хлума и на опушках леса Свиб.
Глава 5.
Финал
Битва при Кёниггреце была не единственным крупным сражением, состоявшимся 3 июля. В Пруссии в этот день прошли очередные парламентские выборы. Консерваторы и либералы вступили друг с другом в смертельную схватку. Прусские победы, одержанные в конце июня, решили не только исход войны, но и исход выборов. Как это часто бывает, успехи на поле брани мгновенно изменили настроение общества. Те, кто раньше был равнодушен, теперь ликовал, а те, кто говорил о «братоубийственной войне», предпочитали помалкивать. В итоге либералы потеряли почти сотню мандатов, а вместе с ними и большинство в нижней палате. Консерваторы, напротив, существенно укрепили свои позиции. Более того: часть либералов теперь подумывала о сотрудничестве с Бисмарком, который явно всерьез взялся воплощать их мечты о едином германском государстве. «Конституционный конфликт» в Пруссии подходил к концу.
К своему концу подходила и Немецкая война. У Вены все еще было достаточно сил для того, чтобы продолжать борьбу не на жизнь, а на смерть. В рядах Северной армии оставалось около 180 тысяч человек, а из Италии ей на помощь спешила Южная армия. Однако смысла воевать до последней капли крови не было. От продолжения войны австрийцы уже практически ничего не могли выиграть, а вот проиграть — очень многое. Финансовая ситуация ухудшалась с каждым днем. Еще более грозной была опасность национальных восстаний. Глухое недовольство в Венгрии грозило в любой момент прорваться наружу, и Бисмарк всячески поддерживал борцов за венгерскую независимость, позволив им сформировать на прусской территории добровольческий корпус.
Уже на следующий день после Кёниггреца, 4 июля, в прусскую главную квартиру явился фельдмаршал-лейтенант Габленц с просьбой о перемирии. «Ваша армия в нем нуждается?» — спросил австрийского уполномоченного принц Фридрих Карл. «У моего императора больше нет армии, считайте, что она уничтожена», — патетически ответил Габленц, видимо, все еще не оправившийся от потрясения. Вскоре, однако, выяснилось, что у посланника нет полномочий вести переговоры об условиях окончания войны в целом. Давать противнику передышку было в таких условиях невыгодно прусской стороне, и Габленц увез с собой издевательское предложение: трехдневное перемирие в обмен на сдачу крепостей Терезиенштадт, Йозефштадт и Кёниггрец. Раньше 7 июля начать полномасштабное наступление пруссаки все равно не смогли бы. К этому моменту их система снабжения уже начала давать серьезные сбои.
8 июля Габленц вернулся в прусскую главную квартиру. Он привез согласие на сдачу крепостей Кёниггрец и Йозефштадт, однако при условии, что перемирие будет продолжаться не меньше восьми недель. Мольтке без долгих разговоров отправил его восвояси.
Северная армия тем временем продолжала отступление на юго-восток. Только кавалерия была направлена к Вене, да наименее пострадавший 10-й корпус перебрасывался к столице по железной дороге. Оставшиеся корпуса Северной армии добрались к 10 июля до района Ольмюца, где их планировалось привести в порядок. В этот же день в руки прусской кавалерии попала австрийская штабная карта, достаточно точно показывающая дислокацию противника. Опираясь на эти данные, Мольтке отдал приказ о продолжении наступления.
Прусские армии должны были вновь двигаться широким фронтом. 1-й армии приказали наступать прямо на Вену через Брюнн. Ее правый фланг прикрывала Эльбская армия. 2-я армия должна была блокировать противника в Моравии, помешать переброске войск Северной армии к столице по железной дороге и одновременно прикрыть левый фланг Фридриха Карла.
В Вене в это время лихорадочно готовились к обороне. Бенедеку было приказано как можно быстрее направить силы на защиту столицы. 11 июля в Вену прибыли передовые части Южной армии. Напротив столицы, на левом берегу Дуная у Флоридсдорфа, началось лихорадочное строительство укреплений. В тот же день командующий Южной армией эрцгерцог Альбрехт был назначен главнокомандующим австрийскими вооруженными силами. Бенедек временно оставался во главе Северной армии, однако подчинялся эрцгерцогу. Оставив один корпус в районе Ольмюца, основная масса Северной армии должна была двигаться к столице, по возможности используя железную дорогу через Прерау и Лунденбург.
В прусской главной квартире больше опасались не австрийской армии, а вмешательства других великих держав, в первую очередь Франции и России. По крайне мере, именно так видел ситуацию Бисмарк. Да, в 1864 году датчане так и не дождались помощи со стороны крупных игроков. Однако тогда речь шла о маленькой Дании и двух небольших герцогствах, теперь же — о сломе всей политической архитектуры Центральной Европы! Ни Петербург, ни Париж не могли в этой ситуации остаться безучастными. Конечно, совместные действия двух держав после 1863 года были довольно маловероятны (хотя и не исключены), но даже поодиночке Россия и Франция могли доставить пруссакам своим вмешательством массу проблем.
Глава прусского правительства не ошибался: сражение при Кёниггреце окончательно опрокинуло все расчеты на долгую войну и заставило дипломатов великих держав резко активизироваться. Российское руководство выступило с идеей созыва общеевропейского конгресса, на котором, как в старые добрые времена, были бы согласованы условия окончания Немецкой войны и переустройство Центральной Европы. Для Бисмарка это было весьма некстати, и в ответ он начал шантажировать Петербург угрозой германской революции: «Не спровоцировав революцию в Пруссии и Германии, совершенно невозможно отказаться от плодов нашей победы, достигнутой с риском для нашего существования, и сделать устройство Германии зависимым от решений конгресса». Александру II пришлось смириться с тем, что министр его любимого дяди поставил его перед свершившимся фактом, тем более что у России было явно недостаточно ресурсов для того, чтобы диктовать Берлину свою волю после окончания боевых действий в Богемии. Времена, когда российского императора называли «жандармом Европы», прошли безвозвратно.
Основной проблемой для Бисмарка была Франция. Глава прусского правительства даже обратился к Мольтке: что он предпримет, если Наполеон III бросит на чашу весов свою армию? Ответ шефа Большого генерального штаба был лаконичен: оставить заслон против австрийцев на Эльбе и бросить все остальные силы на Рейн. Мольтке давно мечтал о том, чтобы поквитаться с «наследственными врагами» немцев. Однако Бисмарк считал этот план слишком рискованным.
Тем временем в Париже начали предпринимать решительные шаги, чтобы взять на себя функции арбитра в австро-прусском конфликте. Еще 2 июля Франц Иосиф обратился к Наполеону III с просьбой о посредничестве, и французский император с готовностью согласился. В Париже даже рассматривали возможность немедленно мобилизовать армию и вторгнуться в германские государства. Однако значительная часть французской армии все еще находилась в Мексике в рамках одной из самых неудачных внешнеполитических авантюр Наполеона III и наличных сил было недостаточно для того, чтобы гарантировать успех. Поэтому было решено сделать ставку на дипломатию.
Бисмарк, в свою очередь, сразу согласился на французское посредничество, но при этом развил бурную деятельность, направленную на то, чтобы Париж остался ни с чем. Задачей главы прусского правительства было договориться напрямую с австрийцами. На этом пути он встретил неожиданного противника — прусского короля. Вильгельм I, опьяненный победой, хотел торжественно вступить в Вену. «Если мы не будем ставить преувеличенные запросы и не поверим в свою способность завоевать весь свет, — писал Бисмарк жене 9 июля, — то получим мирный договор, достойный наших усилий. Однако мы так же легко воспаряем, как впадаем в уныние, и передо мной стоит неблагодарная задача лить воду в бурлящее вино и напоминать о том, что мы живем в Европе не в одиночку, а между тремя державами, которые относятся к нам с завистью и ненавистью».
Много позже в своих мемуарах Бисмарк будет изображать себя одиноким воином, вынужденным сражаться против всего окружения короля. В реальности ситуация была иной. Главу правительства поддерживали и кронпринц, и Мольтке. Оба они понимали, что политическая цель войны уже достигнута и ставить это под вопрос ради театральных эффектов недопустимо. Король, однако, упрямился, и часть военной верхушки поддерживала его. Это было тем более неприятно, что 12 июля в прусскую главную квартиру прибыл французский посол Бенедетти. Бисмарку волей-неволей пришлось вступить в конкретные переговоры о будущем переустройстве Германии. Глава прусского правительства пообещал, что влияние Берлина не будет распространяться дальше реки Майн, разделяющей север и юг Германии, и намекнул на возможность территориальных компенсаций для Франции. Его главной задачей было затянуть переговоры до того момента, когда соглашение с Австрией будет заключено. Этому благоприятствовала позиция итальянцев: Бисмарк заявил, что не может заключить перемирие отдельно от своего союзника, а итальянское командование после ухода австрийской Южной армии стремилось занять как можно больше вражеской территории и было не заинтересовано в немедленном прекращении войны.