Николай Трясцын – Человек, который разучился спать (страница 4)

Мартен долго молчал, переваривая услышанное. Слова господина падали в его душу, как тяжелые камни, поднимая муть со дна.

— Значит, — медленно произнес он, — тот флюгер…

— Это не флюгер.

— Хорошо. Тот, кого вы называете Золотым Петухом… вы действительно верите, что он — причина всеобщего сна?

— Не причина. Символ. Инструмент. Один из многих. У Иллюзии тысячи лиц, Верный. Петух на шпиле — только самое заметное. Есть и другие. Например, часы на башне мэрии. Ты думаешь, они показывают время? Нет. Они отмеряют ритм сна. Тик-так, тик-так — это гипнотический ритм, который погружает людей в транс. Или газета «Утренний вестник», которую ты разносишь. Ты когда-нибудь читал ее?

— Я не умею читать, — напомнил Мартен.

— И слава Богу. Потому что каждая буква в этой газете — заклинание. Каждая статья — приказ спать дальше. «Цены на зерно выросли», «В Париже открылась новая выставка», «Граф де Монтобан дал бал в своем поместье» — это не новости. Это колыбельная. Шепот Сумрака: «Спите, спите, все хорошо, ничего не меняется, думать не надо, живите как жили».

Мартен почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил, как каждое утро забирал в типографии пахнущую краской кипу газет и развозил ее по городу. Вспомнил, как люди жадно хватали эти листы, пробегали глазами по строчкам и становились… какими? Успокоенными? Усыпленными? Он никогда не думал об этом раньше.

— Что же мне делать? — вырвалось у него. — Если все, что я делал, — разносил колыбельные?..

— Ты уже делаешь, — Пробужденный положил руку ему на плечо. Худая, костлявая рука, но жест был теплым. — Ты служишь мне. Ты — мой оруженосец. Мой глашатай. Единственный человек в этом городе, который хотя бы задает вопросы. Это больше, чем делают все остальные.

В этот момент произошло нечто странное. Дрозд на яблоне вдруг прервал свою песню, издал какой-то сдавленный писк и затих. В саду стало неестественно тихо. Даже цикады замолкли. А затем Мартен услышал звук — низкий, вибрирующий, похожий на гудение шмеля, только гораздо глубже. Звук шел откуда-то из-за каменной ограды сада.

— Что это? — прошептал он.

Пробужденный напрягся. Глаза его сузились.

— Оно, — сказал он. — Я ждал этого. Сумрак узнал, что у него появился противник. Он посылает своих слуг.

Из-за ограды медленно, словно нехотя, поднялось облако. Нет, не облако — рой. Тысячи, десятки тысяч крошечных мошек, серых, полупрозрачных, мерцающих в солнечном свете. Они висели в воздухе над садом, и их гудение складывалось в слова. Мартен не слышал их ушами — он слышал их где-то внутри головы, в той области, которую не назовешь ни мыслью, ни чувством.

«Спи… спи… не противься… ты устал… закрой глаза… все будет хорошо… сон — это покой… зачем тебе истина, если можно спать…»

Мартен почувствовал, как веки его наливаются свинцом. Голова закружилась. Он попытался встать со скамьи, но ноги не слушались. Краем сознания он увидел, как Пробужденный тоже пошатнулся, схватился за спинку скамьи. Лицо его побелело.

— Это они… — прохрипел рыцарь. — Пыльца Сна… Верный… не поддавайся… думай о чем-нибудь… о чем-нибудь, что не дает тебе спать…

Мартен отчаянно цеплялся за реальность. Но мысли путались. Он вспомнил море. Марсель. Корабль. Чайки кричат над волнами. Соленый ветер в лицо. Билет. Он копил на билет. Он хотел уплыть. Уплыть далеко-далеко…

«Уплыть… уплыть… во сне… во сне можно уплыть куда угодно… закрой глаза… и ты уже там…»

— Нет! — закричал он, не узнавая собственного голоса. — Нет! Я не сплю! Я бодрствую!

Он ущипнул себя за руку, сильно, до крови. Боль пронзила сознание, разорвала липкую пелену. Рой мошек дрогнул. Гудение стало громче, агрессивнее. Но Мартен уже стоял на ногах. Он схватил с земли сухую ветку и швырнул ее в середину роя. Ветка пролетела сквозь мошек, не причинив им вреда, но жест был важен.

— Прочь! — закричал он. — Прочь отсюда! Мы не спим!

И тут Пробужденный, превозмогая слабость, поднял с земли горсть сухой земли и мелких камешков и швырнул ее в рой. Пыль и песок ударили по мошкам, и те, словно по команде, начали рассеиваться. Гудение стихло. Через минуту над садом снова сияло солнце, пел дрозд, и ничто не напоминало о странном нашествии.

Мартен стоял, тяжело дыша. Сердце колотилось, в голове шумело. Он посмотрел на свою руку — та, которую он ущипнул, кровоточила. Потом перевел взгляд на господина. Пробужденный сидел на земле, прислонившись спиной к скамье, и улыбался.

— Ты сделал это, Верный, — сказал он. — Ты не уснул. Ты победил.

— Что… что это было?

— Авангард. Разведка. Сумрак проверял нас на прочность. — Пробужденный с трудом поднялся, отряхнул сюртук. — Теперь он знает, что мы опасны. И теперь, Верный, начнется настоящая война.

Вечером того же дня Мартен Гупиль сидел на крыльце дома и курил трубку. Впервые в жизни. Он купил ее днем в табачной лавке, вместе с кисетом дешевого табака, и теперь неумело пускал дым в вечернее небо. Ему нужно было подумать. Или, наоборот, перестать думать — он еще не решил.

Итак, он только что своими глазами видел рой мошек, которые говорили у него в голове. Или ему это показалось? Может, это было массовое помешательство? Может, в саду просто распылилась какая-то пыльца с яблони, и оба — он и господин — надышались ею и у них начались галлюцинации? Это объяснение было разумным. Утешительным. Таким, какое дал бы любой нормальный человек.

Но Мартен Гупиль уже не был уверен, что хочет быть нормальным человеком. Нормальные люди спят. Нормальные люди читают газеты и верят им. Нормальные люди не задают вопросов. А он, Мартен, задал. И теперь обратной дороги, кажется, не было.

Из дома вышел Пробужденный. Он переоделся в свежую рубашку, и шрам на лбу уже не казался таким страшным. В руке он держал новый жезл — видимо, нашел в чулане запасную трость, и теперь прилаживал к ней какой-то кристалл.

— Завтра, — сказал он, присаживаясь рядом с Мартеном на ступеньку, — мы нанесем удар по второму источнику Иллюзии. По часам на башне мэрии. Ты готов?

Мартен затянулся трубкой, выпустил клуб дыма и посмотрел на закат. Солнце садилось за холмы, окрашивая виноградники в цвет старой меди. Где-то далеко, на башне мэрии, били часы. Бом-бом-бом… семь ударов.

— Я готов, сударь, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Но у меня есть одно условие.

— Какое?

— Вы научите меня читать.

Пробужденный удивленно поднял брови.

— Читать? Зачем?

— Я хочу прочитать «Утренний вестник». Сам. Своими глазами. И понять, правда ли это колыбельная или просто плохая газета. Я хочу сам решать, чему верить.

Пробужденный долго смотрел на него. Потом кивнул.

— Хорошо, Верный. Я научу тебя. Буква за буквой. Слово за словом. Истина начинается с умения читать.

Солнце село. Над Сен-Леон-ле-Брюм опустилась ночь. Город спал. В окнах гасли огни. И только в одном доме на улице Виноградной до рассвета горела свеча. Доктор философии Эмиль Флориан, именующий себя Пробужденным, учил почтальона Мартена Гупиля азбуке. «А» — это «арбуз». «Б» — «башня». «В» — «ветер». Буквы ложились на бумагу, кривые и неуклюжие, но живые. И Мартен, выводя их дрожащей рукой, чувствовал странное волнение — словно он не просто учит алфавит, а открывает дверь в новый мир.

Кто знает, может быть, именно с этих букв и начнется великое пробуждение? А может быть — великое разочарование. Пока что на весах судьбы качались обе чаши, и ни одна не перевешивала.

Глава IV, в которой Мартен Гупиль учится читать и делает первое открытие, Пробужденный готовит наступление на Часовую Башню, а город Сен-Леон-ле-Брюм живет своей обычной жизнью, не подозревая о надвигающейся буре

Утро выдалось серым и влажным. С холмов спустился туман, укутав виноградники плотной ватной пеленой. В такие дни Сен-Леон-ле-Брюм казался призраком — очертания домов расплывались, звуки приглушались, и даже собственные шаги по булыжной мостовой звучали неестественно тихо, словно город обернули в одеяло.

В доме на улице Виноградной горела свеча. Мартен Гупиль сидел за кухонным столом, высунув кончик языка от усердия, и выводил на обрывке оберточной бумаги кривые, пляшущие буквы. Пробужденный стоял у него за спиной, заложив руки за спину, и наблюдал за работой ученика с выражением сдержанного удовлетворения.

— «М… А… Р…» — читал Мартен по слогам, водя пальцем по бумаге. — «Мар… тен». Это я! Сударь, это я! Я написал свое имя!

— Ты написал половину своего имени, — поправил Пробужденный, но в голосе его не было строгости. — Вторая половина — «тен» — пишется не через «э», а через «е». Но для первого раза неплохо. Весьма неплохо.

Мартен откинулся на спинку стула и вытер пот со лба. За три дня он выучил уже семнадцать букв. Дело шло медленно, со скрипом, но шло. Каждая новая буква давалась с боем, как крепостная стена, но взятая, она уже не отдавалась назад. «А» — арбуз, арка, ангел. «Б» — башня, булка, буря. «В» — ветер, виноград, вода. Буквы складывались в слоги, слоги — в короткие, угловатые слова, и каждое такое слово было для Мартена маленьким чудом, вроде тех фокусов, что показывал на ярмарке заезжий фокусник.

— Зачем вам вообще учить меня? — спросил он однажды, разминая затекшую руку. — Я же простой почтальон. Мне бы письма разносить, а не книги читать.

— Ты сам попросил, — напомнил Пробужденный.