Николай Трясцын – Человек, который разучился спать (страница 6)

Мартен прислушался. Да, теперь он слышал. Не ушами — внутри. Тик-так — и по телу пробегала легкая волна расслабления. Тик-так — и мысли становились вязкими, медленными. Тик-так — и хотелось закрыть глаза. Он мотнул головой, прогоняя наваждение.

— Как мы войдем? — спросил он. — Дверь наверняка заперта. И сторож там есть.

— Сторож — всего лишь марионетка, — ответил Пробужденный. — У меня есть ключ.

Он достал из кармана стеклянную банку со светящейся жидкостью. Мартен уже видел ее накануне. Жидкость мерцала бледно-голубым светом, и от нее исходило легкое тепло.

— Что это?

— Экстракт бессонницы, — пояснил Пробужденный, отвинчивая крышку. — Я приготовил его из корня мандрагоры, лунного мха и капли собственной крови. Если капнуть эту жидкость на спящего, он проснется. Если капнуть на того, кто не спит, он не уснет никогда. А если капнуть на замок… — Он подошел к двери башни и вылил несколько капель на замочную скважину. Жидкость запузырилась, зашипела, и через мгновение замок щелкнул. Дверь приоткрылась сама собой.

— …замок откроется, — закончил Пробужденный с явным удовлетворением. — Простая алхимия.

— Простая алхимия, — повторил Мартен, качая головой. — Угу. Конечно.

Они вошли внутрь. В башне было темно и пахло машинным маслом, пылью и чем-то еще — сладковатым, удушливым, как ладан в церкви, только тяжелее. Пробужденный зажег одну из черных свечей. Пламя было странным — не желтым, а бледно-фиолетовым, почти ультрафиолетовым, и оно не давало дыма.

— Свечи из воска лунных ульев, — пояснил Пробужденный, заметив удивленный взгляд Мартена. — Пчелы, которые собирают нектар при свете луны. Их воск горит, но не дает тепла. Зато его свет видят только те, кто бодрствует. Спящие его не замечают.

Они начали подниматься по винтовой лестнице. Ступени были каменные, стертые, скользкие. Где-то в стенах тикало, щелкало, гудело — башня жила своей механической жизнью. Мартену казалось, что они идут не вверх, а вглубь — вглубь какого-то огромного организма, в его внутренности, в его сердцевину.

На втором этаже они наткнулись на сторожа. Тот сидел в деревянном кресле, откинув голову, и спал. Но спал он как-то неправильно — глаза его были открыты, и в них, как в омутах, отражался свет фиолетовой свечи.

— Не смотри на него, — предупредил Пробужденный. — Он видит сны Иллюзии. Если ты встретишься с ним взглядом, ты провалишься в его сон.

Мартен поспешно отвел глаза. Они прошли мимо сторожа на цыпочках, хотя в этом, наверное, не было нужды — спящий все равно ничего не слышал.

Третий этаж. Четвертый. Пятый. Лестница сужалась. Тиканье становилось громче. Теперь оно звучало не просто в стенах — оно звучало в воздухе, в костях, в крови. Тик-так, тик-так, тик-так — ритм пронизывал все вокруг. Мартен чувствовал, как его сердце начинает биться в такт этому ритму, против воли, против желания. Он стиснул зубы и продолжал идти.

Наконец они выбрались на верхнюю площадку. Здесь, за чугунной решеткой, находился часовой механизм. Огромный, в два человеческих роста, сложный лабиринт из шестеренок, пружин, рычагов и маятников. Все это двигалось, вращалось, щелкало, издавало низкий, утробный гул. В центре механизма билось сердце — не метафорическое, а самое настоящее. Оно было размером с человеческую голову, сделано из меди и бронзы, и оно сокращалось с ритмичностью живого органа. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

— Боже мой, — выдохнул Мартен. — Оно… живое…

— Оно — источник, — ответил Пробужденный, ставя свечу на пол и доставая из рюкзака остальные. — Сердце Иллюзии. Пока оно бьется, город будет спать. Мы должны остановить его.

— Но как? — Мартен подошел ближе к решетке и вгляделся в механизм. — Оно же из металла. Его не разрубить мечом, не разбить молотом.

— Мечом — нет. Но ритуалом — да. — Пробужденный начал расставлять свечи по кругу, чертя мелом на полу символы, которые Мартену показались смутно знакомыми — кажется, он видел такие в старой книге по астрономии. — Мы проведем Контр-Ритм. Мы противопоставим удару Часов наш собственный удар. Ритм пробуждения. Я буду читать заклинание, а ты, Верный, будешь отбивать ритм. У тебя есть монтировка?

— Есть.

— Отлично. Когда я подам знак, ты начнешь бить по решетке. Не в такт часам, а вразнобой. Хаотично. Свободно. Без ритма. Потому что свобода — это отсутствие ритма. Понял?

— Понял, — кивнул Мартен, хотя на самом деле не понял почти ничего. Но он доверял господину. Теперь — доверял.

Пробужденный зажег свечи, встал в центр круга и поднял жезл. Фиолетовое пламя задрожало, вытянулось вверх, словно пытаясь лизнуть потолок. И он начал читать. Это была не молитва и не заклинание в привычном смысле — скорее, речитатив, монотонный и тягучий, похожий на гудение пчел.

«Сумрак, Сумрак, я вхожу в твой дом. Я не сплю, и мой жезл — с огнем. Сердце бьется, но время — ложь. Ты меня не возьмешь. Ты меня не возьмешь».

Механизм дрогнул. Шестеренки на мгновение замедлили ход. Медное сердце сбилось с ритма — тук… пауза… тук-тук… пауза… тук…

— Верный! Бей!

Мартен размахнулся и ударил монтировкой по чугунной решетке. Раздался гулкий, дребезжащий звон — совсем не в такт часам. Потом еще удар. И еще. Он бил хаотично, без ритма, без системы, просто вкладывая в каждый удар всю свою злость на Иллюзию, всю свою обиду за украденную жизнь, весь свой страх и всю свою надежду.

Часы начали сбоить. Стрелки на циферблате дернулись, замерли, пошли назад. Бой часов, который должен был прозвучать только через четверть часа, вдруг раздался сейчас — но это был не чистый звон, а какой-то хриплый, сдавленный, словно часы поперхнулись собственным голосом. Бом… бом… бом… — три удара, четыре, пять, а потом — тишина.

Медное сердце остановилось.

В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание Мартена и потрескивание фиолетовых свечей. Пробужденный опустил жезл. Лицо его было бледным, но глаза сияли.

— Мы сделали это, — прошептал он. — Остановили…

И тут Мартен услышал Голос.

Он шел не от механизма, не от сердца, не от стен. Он шел изнутри. Из самой глубины сознания. Или из-за его пределов. Это был голос без тембра, без интонации, без эмоций — чистый смысл, облеченный в звук.

«Ты думаешь, что победил, маленький человек. Ты думаешь, что остановил Время. Но Время нельзя остановить. Можно остановить только часы. И когда они стоят, Время все равно идет. Просто теперь его никто не измеряет. Ты не разбудил город. Ты лишил его ориентира. Теперь они будут спать без будильника. Спать вечно».

— Кто ты? — прошептал Мартен, хотя губы его не двигались.

«Я — Хранитель Ритма. Я — то, что было здесь до того, как люди построили эту башню. Я — то, что останется здесь, когда башня рассыплется в прах. Ты сломал часы, но ты не сломал Ритм. Ритм — это сама жизнь. Твое сердце бьется в ритме. Твои легкие дышат в ритме. Ты спишь и просыпаешься в ритме. Ты не можешь убежать от Ритма. Ты можешь только выбрать, какому ритму следовать».

— Я не хочу следовать никакому ритму, — мысленно ответил Мартен. — Я хочу быть свободным.

«Свобода — это тоже ритм. Просто ты еще не слышишь его».

Голос замолчал. И в ту же секунду механизм ожил снова — но иначе. Шестеренки закрутились в обратную сторону. Медное сердце забилось, но теперь его ритм был другим — не гипнотическим, не усыпляющим, а резким, тревожным, будоражащим. Тук-тук-тук-тук! — как барабан перед битвой.

— Что происходит? — Пробужденный отступил от решетки. — Оно… оно не остановилось. Оно переключилось.

— Переключилось на что? — спросил Мартен, хотя уже знал ответ.

И тут они оба услышали крики. Крики доносились с улицы, снизу. Люди кричали. Но это не были крики ужаса или боли. Это были крики гнева. Ярости. Пробуждения.

Мартен бросился к окну башни и выглянул наружу. Площадь Сен-Луи, еще минуту назад пустая, была полна людей. Они выходили из домов, с растрепанными волосами, в ночных рубашках, с безумными глазами. Они кричали, размахивали руками, хватались за головы. Некоторые плакали. Некоторые смеялись. Кто-то упал на колени и начал молиться. Кто-то схватил камень и швырнул в окно мэрии.

— Что мы наделали? — прошептал Мартен. — Мы их разбудили? Или свели с ума?

Пробужденный стоял рядом, вглядываясь в толпу. Лицо его было непроницаемым.

— И то, и другое, — сказал он наконец. — Мы не остановили Иллюзию. Мы заменили одну Иллюзию другой. Они думают, что проснулись. Но на самом деле они просто переключились на другой канал. Ритм гнева вместо ритма покоя. Это не свобода, Верный. Это другая тюрьма.

— Что же делать?

— Уходить, — коротко ответил Пробужденный. — Быстро. Пока они не поняли, кто это сделал.

Они бросились вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени. Сторож на втором этаже больше не спал. Он стоял посреди комнаты и хохотал, запрокинув голову, и слезы текли по его щекам. «Свобода! — кричал он. — Я свободен!» — и разбивал стулья о стену.

На улице творился хаос. Толпа росла с каждой минутой. Люди выбегали из домов, как муравьи из разоренного муравейника. Кто-то уже тащил булыжники к дверям мэрии. Кто-то кричал: «Да здравствует революция!» — хотя никто не знал, что это значит. Кто-то просто бегал кругами и кричал, как раненый зверь.

Пробужденный и Мартен, прижимаясь к стенам, пробирались прочь от площади. Улица Виноградная была в пяти кварталах, но эти пять кварталов показались им длиннее десяти километров. Всюду были люди. Безумные, растерянные, яростные, счастливые — но одинаково опасные. Потому что толпа, как сказал однажды Пробужденный, это самый страшный зверь. Даже страшнее Сумрака. Потому что Сумрак усыпляет, а толпа разрывает на части.