Николай Трясцын – Человек, который разучился спать (страница 7)

Когда они наконец добрались до дома и заперли дверь на все засовы, Мартен опустился на пол прямо в прихожей. Руки его дрожали. Голова гудела. Он посмотрел на своего господина — тот стоял у окна, глядя на зарево, поднимающееся над городом. Кажется, где-то что-то горело.

— Сударь, — сказал Мартен, — вы говорили, что хотите разбудить людей. Вы их разбудили. Посмотрите, что получилось. Может быть… может быть, лучше было оставить их спать?

Пробужденный долго молчал. Потом повернулся к своему оруженосцу. В фиолетовом свете догорающей свечи его лицо казалось лицом древнего пророка — усталого, разочарованного, но несломленного.

— Может быть, — тихо ответил он. — Но знаешь, Верный, что отличает пробуждение от помешательства? Помешательство — это когда ты просыпаешься и начинаешь крушить все вокруг. А пробуждение — это когда ты просыпаешься и начинаешь видеть. Видеть по-настоящему. Не ритм, не Иллюзию, не врагов. А мир. Такой, какой он есть. Прекрасный и ужасный одновременно. Я не знаю, как привести их к настоящему пробуждению. Но я знаю, что путь к нему начинается с хаоса. Через хаос — к порядку. Через безумие — к ясности. Через тьму — к свету. Мы еще не победили, Верный. Но мы и не проиграли. Мы просто начали.

За окном занимался рассвет. Город Сен-Леон-ле-Брюм, впервые за много лет не услышав привычного боя часов, просыпался в новый, незнакомый день. И никто — ни мэр, ни кюре, ни сам Пробужденный — не знал, что этот день принесет.

Глава VI, в которой повествуется о том, как город Сен-Леон-ле-Брюм прожил первый день без Часов, Мартен Гупиль встречает старого друга и слышит пророчество, а Пробужденный понимает, что война с Иллюзией идет совсем не так, как он предполагал

К полудню город успокоился. Не потому что люди одумались или вернулись в прежнее сонное оцепенение, — нет. Просто хаос, как и все на свете, имеет свои пределы. Бунт, не подкрепленный ни идеей, ни вождем, ни целью, выдыхается, как проколотый воздушный шар. Толпа, еще утром готовая крушить и жечь, к обеду растеклась по домам — усталая, смущенная, недоумевающая. Люди сидели на кухнях, пили остывший кофе и пытались понять, что на них нашло. Некоторые списывали все на дурной сон. Некоторые — на миазмы с болот. Некоторые — на происки пруссаков, хотя Пруссия была далеко и никакого отношения к делам Сен-Леон-ле-Брюм не имела.

Но главное было не в этом. Главное было в том, что Часы на башне мэрии молчали. Впервые за триста лет — молчали. И тишина эта, разлившаяся над площадью Сен-Луи, была красноречивее любого боя.

Мартен Гупиль вышел в город около двух часов пополудни. Ему нужно было раздобыть хлеба и сыра, а заодно — послушать, о чем говорят люди. Пробужденный остался дома: он сидел в гостиной, обложившись книгами, и что-то лихорадочно записывал в толстую тетрадь. «Я должен понять, что мы пробудили, — сказал он. — Ритм гнева, ритм страха, ритм свободы… Что-то новое. Иди, Верный, и будь моими глазами и ушами. Только не говори никому, кто ты и откуда. Мы теперь — тайное братство».

Мартен не спорил. Ему и самому хотелось выбраться из дома, вдохнуть свежего воздуха, увидеть живых людей, а не только воспаленные глаза господина и фиолетовое пламя свечей. Он нахлобучил кепку, сунул в карман монету и вышел на улицу.

Город выглядел иначе. Не так, как вчера, и не так, как в дни до знакомства с Пробужденным. Что-то неуловимо изменилось в самом воздухе — он стал прозрачнее, резче, словно кто-то протер запотевшее стекло. Люди на улицах двигались не так монотонно, как раньше. Одни шли слишком быстро, другие — слишком медленно. Кто-то останавливался посреди тротуара и долго смотрел в небо, словно видел его впервые. Кто-то, наоборот, брел, опустив голову, и бормотал себе под нос. Ритм исчез. Вместо него появилось что-то новое — неупорядоченное, хаотичное, живое.

На углу улицы Сен-Жак Мартен столкнулся с мадам Бонне, той самой старухой, которая каждое утро вытряхивала половик из окна второго этажа. Она стояла у дверей булочной с корзиной в руке и смотрела на вывеску, словно видела ее впервые.

— Добрый день, мадам Бонне, — поздоровался Мартен, приподнимая кепку.

— А? — она вздрогнула и уставилась на него, будто не узнавая. — А, это ты, почтальон. Скажи мне, Мартен… эта вывеска… на ней всегда было написано «Буланжери Дюпон»?

Мартен посмотрел на вывеску. На ней, как и прежде, было написано «Буланжери Дюпон». Ничего не изменилось.

— Всегда, мадам Бонне.

— Странно, — сказала она задумчиво. — Мне казалось, там было что-то другое. Или… — Она замолчала, не закончив фразы, и вошла в булочную.

Мартен двинулся дальше. На площади Сен-Луи собралась небольшая толпа — человек тридцать, не больше. Люди стояли, задрав головы, и смотрели на башню мэрии. На циферблат, стрелки которого застыли на без четверти шесть. На черный провал окна, из которого еще утром валил дым (жандармы, вызванные мэром, быстро потушили пожар). В воздухе пахло гарью и тревогой.

— Говорят, это анархисты, — сказал кто-то в толпе.

— Глупости! Какие анархисты в Сен-Леоне? У нас тут даже социалистов нет.

— Тогда кто? Кто мог сломать часы?

— Часы не сломаны, — произнес вдруг старческий, дребезжащий голос. — Они идут. Просто в другую сторону.

Толпа расступилась, и Мартен увидел говорившего. Это был глубокий старик в длинном, не по сезону теплом пальто, с седой бородой до пояса и темными очками на глазах. Он был слеп — это сразу бросалось в глаза, — но двигался с уверенностью зрячего. В руке он держал белую трость, которой не касался земли, а словно дирижировал в воздухе.

— Кто это? — шепотом спросил Мартен у соседа.

— Не знаю. Какой-то бродяга. Пришел в город утром. Говорит странные вещи.

Старик повернул голову в сторону Мартена, словно услышал его шепот, и улыбнулся беззубым ртом.

— Часы идут в другую сторону, — повторил он, и голос его, негромкий, но удивительно чистый, разнесся над площадью. — Тот, кто их остановил, думал, что останавливает Время. Но Время нельзя остановить, как нельзя остановить реку. Можно только изменить ее русло. И теперь река течет вспять. То, что было забыто, — вспомнится. То, что было спрятано, — откроется. То, что спало в каждом из вас, — проснется. Но не так, как вы думаете. Не сразу. Не вдруг. По капле. По искре. По слову.

— Что ты несешь, старик? — крикнул кто-то из толпы. — Ты пьян?

— Я слеп, — ответил старик. — А это лучше, чем быть пьяным. Пьяный видит то, чего нет. Слепой слышит то, что есть.

Он повернулся и пошел прочь, постукивая тростью по булыжникам. Толпа расступалась перед ним, как вода перед носом лодки. Мартен, сам не зная почему, двинулся следом.

Он догнал старика на улице Мозель, у старого фонтана, который давно не работал.

— Месье! — окликнул он. — Месье, подождите!

Старик остановился и обернулся, хотя Мартен не издал ни звука, пока бежал.

— А, почтальон, — сказал старик. — Или уже не почтальон? Ты ведь больше не разносишь письма, верно?

— Откуда вы знаете? — Мартен опешил.

— У тебя шаг изменился. Раньше ты ходил в ритме. Тик-так, тик-так, левой-правой, письмо-газета. А теперь ты идешь свободно. Как человек, который сам выбирает, куда ступить. Это слышно.

Мартен не нашелся что ответить. Он стоял и смотрел на слепого, чувствуя, как по спине бегают мурашки.

— Вы… вы что-то знаете? — спросил он наконец. — О том, что случилось? О часах?

— Я знаю многое, — ответил старик. — Я знаю, что часы остановил человек, который не спит уже сорок девять дней. Я знаю, что ему помогал другой человек, который только учится бодрствовать. Я знаю, что они думали, будто сражаются с Иллюзией, а на самом деле они просто сорвали первую печать. И теперь на них лежит ответственность. За все. За каждого, кто проснется. За каждую слезу и за каждую улыбку, которые родятся из этого пробуждения.

— Откуда вы все это знаете? — прошептал Мартен.

— Потому что я видел это раньше, — сказал старик. — В другом городе. В другое время. Много лет назад. Я был таким же, как твой господин. Я думал, что я — единственный, кто не спит. Я сражался с ветряными мельницами, с флюгерами, с часами, с газетами, с радиостанциями… Я прошел этот путь до конца. И знаешь, что я нашел в конце?

— Что? — голос Мартена дрогнул.

— Себя, — ответил старик. — Того, кем я был до того, как разучился спать. Человека. Обычного смертного. Смешного. Слабого. Живого. — Он помолчал и добавил: — Истина, мальчик, не в том, чтобы разрушить Иллюзию. Истина в том, чтобы понять, зачем она тебе нужна. Каждый строит свой собственный мир. Кто-то строит его из снов. Кто-то — из бессонницы. Но и то, и другое — всего лишь стены. А за стенами — Бог. Или пустота. Это уж кому как повезет.

— Но если вы прошли этот путь, — Мартен шагнул ближе, — скажите, чем он кончился? Для вас?

— Для меня? — старик усмехнулся. — Для меня он кончился тем, что я ослеп. И когда я перестал видеть мир внешний, я начал видеть мир внутренний. И понял: то, что снаружи, и то, что внутри, — это одно и то же. Просто смотришь с разных сторон. — Он вздохнул. — Твой господин… он еще не понял этого. Он все еще воюет с тенями. Но ты… ты уже начинаешь понимать, верно?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.