Николай Трясцын – Человек, который разучился спать (страница 3)

— Сударь! Сударь, вы живы?! — Мартен перегнулся через край, сердце его колотилось где-то в горле.

— Жив… — донесся слабый голос. — Но враг силен… Он отшвырнул меня своим крылом… Верный… помоги мне взобраться…

С величайшим трудом, действуя больше силой рук и отчаянием, чем умением, Мартен втащил своего господина обратно на площадку. Сюртук Пробужденного был порван на локте. Из раны на лбу сочилась кровь. Шляпа с синеми очками улетела вслед за тростью. Но глаза — воспаленные, красные — горели прежним огнем.

— Мы отступаем? — спросил Мартен, тяжело дыша.

— Отступаем? — Пробужденный утер кровь рукавом. — Нет, Верный. Мы перегруппировываемся. Сегодня враг оказался сильнее. Но это только первая битва. Война только начинается.

Снизу, от подножия башни, уже доносились крики. Это проснулся отец Батист. Кто-то звал жандармов. Мартен понял, что нужно убираться, и убираться быстро. Он буквально стащил своего господина вниз по винтовой лестнице. Они выскользнули через боковую дверь звонницы за минуту до того, как на паперть выбежал разгневанный кюре в ночном колпаке.

Обратный путь до дома на улице Виноградной был невеселым. Мартен катил велосипед, на багажнике которого, вцепившись в плечи оруженосца, сидел израненный и униженный Пробужденный. Сюртук его развевался на ветру. Кровь запеклась на лбу темной коркой. Прохожие оборачивались и качали головами — слухи о сумасшедшем докторе Флориане уже ползли по городу, как трещины по льду.

Когда они добрались до дома, Мартен уложил господина на диван, промыл рану водой из колодца и перевязал лоб чистой тряпкой. Пробужденный молчал. Он лежал неподвижно, глядя в потолок широко открытыми глазами. Мартен сел рядом на стул, чувствуя странную смесь жалости и раздражения.

— Сударь, — сказал он наконец, решившись, — можно, я скажу вам одну вещь? Как есть, без утайки?

— Говори, Верный.

— Это был не враг. Это был флюгер. Медный петух на шпиле. Вы упали не от удара крыла, а потому что оступились. И отец Батист не Страж Порога. Он просто старый священник, который теперь будет думать, что на церковь напали грабители. Вы видите то, чего нет, сударь. Это правда. Горькая, но правда.

В комнате повисла тишина. Только муха билась о стекло, не в силах понять, почему прозрачная стена не пускает ее на свободу.

— Верный, — тихо ответил Пробужденный, и в его голосе не было ни гнева, ни обиды, только усталость, — ты тоже спишь. Ты видишь флюгер, потому что тебе внушили видеть флюгер. Но я не сержусь на тебя. Ты не виноват. Никто не виноват. Кроме Него. — Он слабо махнул рукой куда-то в сторону церкви. — Но я разбужу тебя. Разбужу всех. Рано или поздно.

Мартен вздохнул. Ему вдруг страшно захотелось курить, хотя он никогда не курил. Он вышел на крыльцо, сел на ступеньку и долго смотрел на закат. Солнце садилось за виноградники, окрашивая небо в розовый и золотой. Где-то далеко, на шпиле церкви, блестел в последних лучах флюгер. Всего лишь флюгер. Мартен знал это точно. Знал умом. Но где-то в глубине души, в том темном колодце, куда он боялся заглядывать, уже поселилось крохотное, как семечко, сомнение. А вдруг? Вдруг старый безумец видит что-то, чего не видят другие? Вдруг мир устроен не так просто, как написано в газетах, которые он разносил каждое утро?

Он тряхнул головой, отгоняя глупые мысли, и пошел в дом. Завтра будет новый день. Новая битва. И, наверное, новое поражение.

Но главная битва — битва за душу Мартена Гупиля, который вошел в этот дом ради денег, а начал выходить ради чего-то иного, — уже началась. И кто в ней победит, не знал пока никто. Даже Золотой Петух на шпиле.

Глава III, в которой Мартен Гупиль заключает сделку с собственной совестью, Пробужденный находит нового врага, а в старом доме на улице Виноградной происходят странные вещи

Прошло три дня. Три долгих, тягучих дня, наполненных зноем, стрекотом цикад и тревожным бездействием. Пробужденный не покидал дома. Он лежал на диване в гостиной, отвернувшись к стене, и молчал. Рана на лбу затянулась, оставив тонкий белый шрам, похожий на нитку, но душевная рана, казалось, была глубже. Мартен носил ему еду — хлеб, суп, разбавленное вино, — но господин почти не притрагивался к ней. Он только пил воду, много воды, словно пытался залить какой-то внутренний пожар.

Мартен тем временем обживался в доме. Он вымел полы, вытер пыль с книжных шкафов, починил ставню на окне кухни, которая болталась на одной петле уже, судя по ржавчине, лет десять. Он даже нашел в чулане старую банку с краской и подкрасил облупившийся почтовый ящик у входа — просто потому, что не мог сидеть без дела. Безделье тяготило его. В безделье приходили мысли. А мысли были тревожные.

Он думал о своем господине. О его глазах — воспаленных, но ясных, как у человека, который знает что-то, чего не знают другие. О его голосе — тихом, но убедительном, как шум подземных вод. О его словах про Сумрак и Великую Иллюзию. Днем, при свете солнца, все это казалось бредом. Но ночью, когда Мартен лежал в своей каморке под крышей и слушал, как ветер гудит в трубе, ему начинало казаться, что в бреду этом есть какая-то страшная, неудобная правда.

«Он сумасшедший, — говорил себе Мартен. — Обыкновенный сумасшедший. Таких полно. В Марселе я видел одного — он считал себя Наполеоном и командовал голубями на площади. Этот считает себя рыцарем и воюет с флюгерами. Разница невелика».

Но тут же другая мысль, тихая и вкрадчивая, как змея, вползала в его голову: «А что, если нет? Что, если он видит то, чего ты не видишь? Ты, Мартен Гупиль, сирота, не умеющий читать. Что ты вообще знаешь о мире? Ты знаешь, как разносить письма. Ты знаешь, как свистеть птицами. Ты знаешь, что сыр стоит два су, а сидр — три. Но знаешь ли ты, что такое мир на самом деле?»

На четвертый день он решился. Утром, принеся господину завтрак — яйцо всмятку и ломоть хлеба, — он сел на стул рядом с диваном и сказал:

— Сударь, мне нужно с вами поговорить.

Пробужденный медленно повернулся. Лицо его осунулось, щеки впали, но глаза — глаза горели все тем же ровным, негаснущим пламенем.

— Говори, Верный.

— Сударь, я служу вам уже почти неделю. Я помог вам в битве с… с тем, на шпиле. Я тащил вас на себе через полгорода. Я не жалуюсь, нет. Но я хочу понять. — Мартен запнулся, подбирая слова. — Я хочу понять, что вы видите. Почему вы воюете с флюгерами. Почему вы не спите. Что такое этот ваш Сумрак. Объясните мне. Просто. Как ребенку. Потому что я, наверное, и есть ребенок в этих делах.

Пробужденный сел на диване. Долго смотрел на Мартена, словно видел его впервые. Потом улыбнулся — впервые за много дней. Улыбка у него была странная: печальная и светлая одновременно.

— Ты хочешь понять, — повторил он. — Это хорошо. Это значит, что семя уже брошено в почву. Хорошо, Верный. Я объясню. Но не здесь. Здесь стены слушают. Пойдем в сад.

Они вышли в сад — маленький, запущенный, заросший ежевикой и одичавшими розами. В центре сада стояла каменная скамья, увитая плющом. Пробужденный сел на скамью и жестом пригласил Мартена сесть рядом. Солнце уже поднялось над крышами и припекало довольно сильно. Где-то в ветвях старой яблони пел дрозд.

— Представь себе, — начал Пробужденный, глядя на яблоню, но явно видя что-то иное, — представь себе огромный театр. Сцена, бархатные кресла, позолоченные ложи, хрустальная люстра под потолком. И на сцене — актеры. Они играют пьесу. Играют с таким мастерством, что зрители забывают, что это театр. Они плачут, смеются, любят, ненавидят вместе с актерами. А теперь представь, Верный, что зрители заснули. Прямо в креслах. И им снится, что пьеса продолжается. Что актеры все еще на сцене. Что мир — это то, что они видят на подмостках. А на самом деле занавес давно опущен. Актеры ушли в гримерные. Свечи погасли. И только один человек в зале не спит. Он сидит в темноте и смотрит на пустую сцену. И знает: то, что снится остальным, — неправда.

Он замолчал. Дрозд на яблоне заливался трелью. Мартен слушал, затаив дыхание.

— Этот человек, — продолжал Пробужденный, — я. Не в том смысле, что я особенный. Нет. Просто я перестал спать. Случайно. Или по воле судьбы. И когда ты не спишь достаточно долго, Верный, пелена спадает с глаз. Ты начинаешь видеть вещи такими, какие они есть. Ты видишь, что церковь — это не церковь, а передатчик Иллюзии. Что мэр — не мэр, а марионетка в руках Сумрака. Что газета, которую ты разносишь каждое утро, — это не новости, а инструкции для спящих. Ты видишь мир без прикрас. И это зрелище, скажу я тебе, не для слабонервных.

— Но почему вы решили, что должны с этим бороться? — спросил Мартен. — Если все спят и счастливы во сне, может, пусть спят? Вы бы могли просто уехать. В Париж. В Марсель. Куда угодно. Жить своей жизнью. Зачем вам эта война?

— Потому что сон — это смерть, — тихо, но твердо ответил Пробужденный. — Медленная, незаметная, уютная смерть. Люди не живут, Верный. Они функционируют. Они едят, чтобы работать, работают, чтобы есть, и так по кругу, пока не упадут в могилу. Они не задают вопросов. Они не ищут истины. Они боятся тишины, потому что в тишине можно услышать голос собственной души. А душа, Верный, — она у них давно мертва. Задушена подушкой комфорта. И я… я не могу просто смотреть на это. Я должен что-то делать. Даже если мои попытки смешны. Даже если я терплю поражение. Лучше сражаться и проигрывать, чем спать и не знать, что ты спишь.