Николай Трясцын – Человек, который разучился спать (страница 2)

— Верный! — возгласил Пробужденный, даже не обернувшись к своему оруженосцу. — Сегодня великий день. Сегодня мы нанесем первый удар по царству Иллюзии. Ты готов?

— Готов, сударь, — ответил Мартен, подавляя зевок. — Только я не понял: мы пойдем куда-то пешком или?..

— Мы поедем! — Пробужденный резко обернулся, и полы его сюртука взметнулись, словно крылья гигантской летучей мыши. — Я оседлаю Стремительного, а ты возьмешь почтовый велосипед, который доставит тебя к полю битвы. Ибо битва будет жаркой.

Велосипедная экспедиция по Сен-Леон-ле-Брюму в шесть утра — зрелище, надо сказать, незабываемое. Впереди на скрипучем, дребезжащем велосипеде с ржавой цепью ехал высокий сутулый человек в черном сюртуке и шляпе с синими очками, выставив перед собой трость с набалдашником в виде глаза, словно рыцарь на турнире выставляет копье. За ним, пыхтя и обливаясь потом, крутил педали Мартен Гупиль на казенном велосипеде почтового ведомства — тяжелом, неповоротливом, с огромной корзиной для писем на руле. Корзина была пуста, если не считать бутылки сидра и куска хлеба с сыром, которые Мартен предусмотрительно захватил с собой, ибо подозревал, что день будет долгим.

Город просыпался. Булочник месил тесто в пекарне на улице Сен-Жак. Старая мадам Бонне вытряхивала половик из окна второго этажа. Мальчишка-посыльный из мясной лавки остановился с открытым ртом, провожая взглядом странную процессию. Пробужденный не замечал никого. Его взор был устремлен туда, где над черепичными крышами уже показался шпиль церкви Святого Леонарда, а на нем — золотой петух, сверкающий в первых лучах солнца.

— Он там! — прошептал Пробужденный, останавливая велосипед у церковной ограды. — Он чувствует наше приближение и готовится к обороне. Смотри, Верный! Видишь, как он поворачивает голову? Это боевая стойка!

Мартен посмотрел. Петух, разумеется, никуда не поворачивал голову. Он вообще не двигался, если не считать легкого скрипа ржавого штыря под порывом утреннего ветра.

— Сударь, — осторожно сказал Мартен, слезая с велосипеда и прислоняя его к ограде, — может, нам сначала позавтракать? На сытый желудок и воюется лучше. У меня есть хлеб и сыр. И сидр.

— Ты предлагаешь мне трапезу в виду врага?! — Пробужденный снял синие очки и протер их полой сюртука. Мартен впервые увидел его глаза без стекол — красные, воспаленные, с лопнувшими сосудами, но при этом горящие такой лихорадочной энергией, что становилось не по себе. — Впрочем… ты прав. Воин должен подкрепить силы. Давай сюда твой хлеб. Но быстро. Враг ждать не будет.

Они уселись на каменные ступени церковной паперти. Мартен разломил хлеб, отрезал сыр и протянул половину господину. Тот жевал рассеянно, не сводя глаз с петуха на шпиле. Со стороны они напоминали двух странных паломников: один — похожий на отощавшего пророка, второй — круглолицый, веснушчатый, с набитым ртом и крошками на подбородке.

— Верный, — вдруг заговорил Пробужденный, и голос его стал непривычно тихим, почти интимным, — хочешь ли ты узнать тайну Великого Сна?

Мартен кивнул, запивая хлеб сидром прямо из бутылки.

— Много веков назад, — начал его господин, и глаза его затуманились, словно он смотрел сквозь толщу времени, — миром правил не Бог и не дьявол, а Сумрак. Не тьма, нет, — тьма честна, в ней можно зажечь свечу. И не свет — свет показывает дорогу. Сумрак — это полуправда, это сон с открытыми глазами. Сумрак придумал людей, которые верят, что они бодрствуют, а на самом деле лишь повторяют движения, внушенные им чужой волей. Они едят, спят, женятся, рожают детей, читают газеты и думают, что живут. А на самом деле они — марионетки. И кукловод сидит наверху. — Он ткнул пальцем в шпиль церкви. — Вот он. Золотой Петух. Он поет им песню, которую они не слышат ушами, но слышат душами. Песню покорности. Песню сна. И только я…

Он замолчал. Мартен доел сыр, вытер руки о штаны и осторожно спросил:

— И только вы?..

— И только я не сплю, — закончил Пробужденный. — Я вижу Сумрак. Я слышу его запах — он пахнет плесенью и старыми газетами. Я знаю, кто спит, а кто только притворяется, что спит. И сегодня я вырву язык у Золотого Петуха. Пусть замолчит. Пусть наступит тишина. А в тишине, Верный, люди начнут просыпаться. Один за другим. Медленно, мучительно, но начнут.

Мартен ничего не ответил. Ему стало не по себе. До этого момента он считал своего господина просто безобидным безумцем, чью дурь можно терпеть за звонкую монету. Но сейчас, слушая этот тихий, убежденный, почти пророческий голос, он вдруг ощутил странное чувство. Будто в словах сумасшедшего была какая-то правда. Не та правда, которую можно потрогать руками или купить за франк, а иная — глубинная, темная, как вода в старом колодце. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. «Держись, Мартен, — сказал он себе мысленно, — это просто красивые слова. Ты здесь ради денег. Ради билета до Марселя. Не дай ему себя заморочить».

— Хватит трапезы! — Пробужденный резко поднялся и стряхнул крошки с сюртука. — Время битвы!

Он подошел к церковной двери. Дверь, разумеется, была заперта — старый кюре, отец Батист, еще спал в доме приходского священника за церковью. Пробужденный подергал ручку, хмыкнул и изрек:

— Враг запер ворота крепости. Но нас не остановят простые замки! Верный, умеешь ли ты лазать по водосточным трубам?

Мартен посмотрел на водосточную трубу — старую, чугунную, всю в ржавых потеках, — потом на шпиль, который возвышался на добрых тридцать метров над мостовой, потом на своего господина.

— Сударь, — сказал он твердо, — я, конечно, ваш оруженосец. Но я не птица. И не акробат. Я почтальон. Мое дело — письма разносить, а не по шпилям лазать. Если вы хотите достать петуха, может, попросим ключи у отца Батиста? Он хороший человек, он откроет.

— Ключи! — Пробужденный расхохотался сухим, лающим смехом, который эхом разнесся по пустой площади. — Ты думаешь, Князь Сна отдает ключи от своей цитадели первому встречному? Отец Батист — не хороший человек. Он — Страж Порога. Один из слуг Иллюзии. Его задача — охранять Гнездо. Если он увидит меня, он поднимет тревогу и призовет на помощь всех спящих города. Нет, Верный, мы пойдем другим путем.

«Другим путем» оказалась звонница. Точнее, узкая боковая дверь звонницы, которая по счастливой случайности была не заперта — звонарь, месье Готье, забыл ее закрыть накануне вечером. Пробужденный воспринял это как знак свыше.

— Видишь? Сама судьба открывает нам двери!

Они начали подниматься по винтовой лестнице. Ступени были каменные, стертые тысячами ног за столетия существования церкви. Пахло сыростью, голубиным пометом и ладаном — странное сочетание, от которого у Мартена закружилась голова. Пробужденный шел впереди, стуча тростью по ступеням, и что-то неразборчиво бормотал. Кажется, он читал молитву. Или заклинание. Мартен не мог разобрать.

На полпути они миновали площадку, где висели три колокола. Самый большой, дар графа де Монтобана, был размером с хорошую винную бочку и носил имя Габриэль. Два поменьше звались Мари и Жанна. Мартен задержался на минуту, разглядывая бронзовые бока колоколов, покрытые патиной и выгравированными надписями на латыни, которых он все равно не понимал.

— Не задерживайся! — бросил Пробужденный через плечо. — Это часовые. Они молчат сейчас, но если враг почует опасность, они заговорят. И тогда весь город сбежится сюда, чтобы защитить свой сон.

Наконец они выбрались на верхнюю площадку звонницы. Отсюда, с высоты птичьего полета, открывался вид на весь Сен-Леон-ле-Брюм и его окрестности. Черепичные крыши лепились друг к другу, как соты в улье. Из труб поднимался дымок — город просыпался и готовил завтрак. Виноградники на склонах холмов блестели от росы. Мозель, серебристая лента в утреннем тумане, извивался среди лугов. И над всем этим великолепием, на самом кончике шпиля, сиял золотой петух.

Вблизи он оказался не таким уж и золотым. Краска облупилась, и сквозь нее проглядывала медь. Одно крыло было погнуто, и петух слегка кособочился на своем штыре. Но Пробужденный видел не это. Он видел врага — могучего, сияющего, излучающего волны Иллюзии.

— Пришло время, — прошептал он. — Верный, подай мне Жезл Разоблачения.

Мартен, который держал трость, пока господин карабкался по лестнице, протянул ее. Пробужденный взял трость обеими руками, словно копье, и шагнул к краю площадки. До петуха оставалось метра полтора. Если бы он просто протянул руку, то мог бы коснуться его. Но Пробужденный не собирался касаться. Он собирался нанести удар.

— Проснитесь! — закричал он, и голос его, усиленный высотой и акустикой звонницы, полетел над городом, как крик чайки. — Сбросьте оковы Сумрака! Я, Пробужденный, рыцарь Ясного Взора, объявляю войну Великой Иллюзии! И первый удар…

Он размахнулся и ударил тростью по петуху.

Удар был сильным, но не точным. Трость скользнула по медному боку и сорвалась. Пробужденный, потеряв равновесие, покачнулся. Мартен бросился вперед, чтобы схватить его за полу сюртука, но опоздал на долю секунды. Сюртук выскользнул из пальцев, и Пробужденный, взмахнув руками, словно неуклюжая птица, упал.

Не в пропасть, к счастью. Прямо под площадкой звонницы проходил карниз — широкий каменный выступ, украшенный горгульями. На одну из этих горгулий, каменную собаку с разинутой пастью, и приземлился Пробужденный, успев ухватиться за ее уши. Трость выпала из его рук и полетела вниз, где со звоном разбила витражное окно церкви.